Вера Калинина – Крыжовенное варенье и чужие тайны (страница 3)

Она шла медленно, не глядя по сторонам, — как будто не замечала, что набережная замолчала при её появлении. Или делала вид, что не замечает. В её походке была уверенность человека, который привык, что дорогу уступают.

— Ковригина, — прошептала Фаина мне на ухо. — Валентина Петровна. Собственной персоной.

Я смотрела на неё. Вблизи Валентина Петровна оказалась ещё более внушительной, чем издалека. У неё было лицо с резкими чертами — крупный нос, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, привычно сжатые в линию. Кожа на лице была покрыта сеткой мелких морщин, но это не старило её, а скорее придавало лицу ту особую фактуру, которая бывает у старых фотографий. «С такой фамилией и внешностью хорошо быть королевой», — подумала я. Ковригина — Коврига. Каравай. Что-то от земного, прочного, бесспорного.

Валентина Петровна подошла к столу с крыжовенным вареньем и остановилась. Поставила корзину на стол. Женщины вокруг почтительно расступились — образовалось пустое пространство, как вокруг экспоната в музее.

— Добрый день, — сказала она. Голос был низким, чуть хрипловатым — курила, наверное. — Это вся экспозиция по крыжовнику?

Мила Дроздова подлетела к ней, как мотылёк к лампе:

— Валентина Петровна! Как доехали? Как разместились? Вам удобно?

— Доехала, разместилась, — Ковригина кивнула. — Я остановилась не в гостинице, а у родственницы. Так спокойнее.

Она обвела взглядом столы, задержалась на банках. Потом её взгляд упал на меня. Я почувствовала, как меня оценивают — быстро, профессионально, как кондитер оценивает чужую выпечку.

— Ваше варенье? — спросила она, кивнув на мою табличку.

— Моё.

— По бабушкиному рецепту?

— Да, — сказала я. — Анна Ивановна Медведева. Моя бабушка.

По лицу Ковригиной пробежало странное выражение — что-то промелькнуло и исчезло, как тень облака по воде. Но она тут же взяла себя в руки и кивнула:

— Это серьёзная заявка. Династия — это редкость. У меня, например, дочь варенье не варит. Вообще. Говорит, проще купить.

— У меня некому передать, кроме внучки, — сказала я. — А внуков у меня нет.

Ковригина снова посмотрела на меня — теперь уже с каким-то другим выражением. Не оценивающим, а скорее разглядывающим, как будто она что-то прикидывала про себя.

— Династия — это серьёзно, — повторила она. — Но побеждает не династия. Побеждает варенье. Увидим на дегустации.

Она отвернулась, взяла свою корзину и направилась к дальнему шатру. Женщины снова зашептались. Тамара Белкина демонстративно громко сказала: «Ну конечно, королева пришла. Только королева-то на пенсии, а фестиваль новый». Её никто не поддержал.

Фаина снова оказалась рядом со мной:

— Чуешь? — прошептала она. — Вот так и начинаются войны. Не с пушек — с банок.

— Фаина, вы прямо философ.

— Я ничего не говорю, — Фаина улыбнулась щербатым ртом. — Но пектин — это только начало.

Сентябрьское солнце клонилось к закату. Набережная пахла Волгой, корицей и приближающейся осенью.

Вечером я снова стояла на кухне — теперь раскладывала по банкам вторую партию варенья. Эту я решила сварить попозже, когда жара спала и голова стала яснее. Крыжовник, собранный после обеда, лежал в тазу — чуть более спелый, чем утренний, почти прозрачный на свет. Я варила его медленно, как бабушка учила: довела до кипения три раза, каждый раз снимая с огня и давая остыть. Такое варенье получалось более ароматным — ягоды не разваривались, а как будто пропитывались сиропом изнутри.

Банки стояли в ряд на столе. Я наполняла их аккуратно, стараясь не капать мимо. Этикетки Антона уже красовались на утренних банках — на подоконнике они выглядели как маленькие произведения искусства. Я подумала: надо будет попросить его нарисовать такие же на эту партию. Или не просить — он сам придёт завтра и скажет что-нибудь про балку или водосток, и я пойму, что он имел в виду.

Руки устали. Спина ныла от долгого стояния у плиты. Но на душе было спокойно — то особенное, кухонное спокойствие, которое приходит после удачной варки, когда всё получилось, и банки выстроены в ряд, и полка пополнилась, и можно наконец выдохнуть.

Тимофей сидел на подоконнике и вылизывал лапу — основательно, методично, как человек, который наводит порядок после долгого дня. За окном темнело. Сентябрьский вечер вползал в кухню через открытую форточку — прохладный, с запахом прелой листвы и речной воды.

Я закрутила последнюю банку и вытерла руки о передник.

Телефон зазвонил.

Я взяла трубку, не глядя на экран. Наверное, мама — звонит напомнить про корицу или спросить, приходил ли Антон. Или Антон — сказать, что забыл на веранде отвёртку (он всегда что-то забывал на веранде, и я подозревала, что это был предлог вернуться).

— Алло.

На том конце была тишина. Потом сухой щелчок — кто-то откашлялся.

— Полина Сергеевна.

Голос Костина. Капитан Виталий Петрович Костин. Я узнала его сразу — даже по одному слову. У него был особый голос: низкий, ровный, с той служебной интонацией, которая не предполагает возражений. Но сейчас в этом голосе было что-то ещё. Что-то, что заставило меня насторожиться.

— Виталий Петрович, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — Хотите попробовать варенье? У меня как раз вторая партия готова. Крыжовенное. С корицей.

— Полина Сергеевна, — повторил Костин. И замолчал.

Я перестала улыбаться.

— Что случилось?

— В Заозёрье нашли тело.

Я замерла. Ложка в моей руке застыла над банкой. Капля варенья упала на клеёнку — янтарная, тяжёлая.

— Чьё? — спросила я. Хотя уже знала ответ. Знала с того момента, как Костин замолчал в трубку, — интуиция, которой я научилась за два предыдущих расследования, сработала раньше рассудка.

— Валентина Ковригина. — Голос Костина был сухим, казённым, но я услышала в нём что-то ещё. — Мертва. В своём погребе.

Ложка выпала у меня из рук и со звоном ударилась о край таза.

Тимофей прекратил вылизываться и посмотрел на меня.

За окном стрекотали последние кузнечики.

Варенье остывало в банках.

Тихоречье снова переставало быть тихим.

Глава 2. Погреб в Заозёрье

Автобус до Заозёрья ходил четыре раза в день. В шесть утра, в полдень, в четыре и в восемь вечера. На восьмичасовой я как раз успела — если бы бежала.

Я не бежала. Я стояла на автобусной остановке, кутаясь в ветровку, и ждала Костина. Он пообещал подъехать «через пять минут» пятнадцать минут назад, и я уже начала сомневаться, что наши с ним отношения можно назвать партнёрскими. Скорее — испытывающими моё терпение.

— Полина Сергеевна.

Костин появился из-за угла автовокзала — в гражданском, но с планшетом под мышкой и тем неизменным выражением лица, которое я называла «капитан на работе». Выражение означало: всё плохо, но я профессионал.

— Вы опоздали, — сказала я.

— Я задержался. Заполнял протокол первичного осмотра.

— Автобус через три минуты.

— Значит, идём быстрее.

Мы зашли в автобус. Он был полупустой — кроме нас, в салоне сидела старушка с корзиной, мужик в кепке и женщина с ребёнком. Пахло бензином, нагретым дерматином и — для полноты картины — пирожками. Мужик в кепке развернул газетный свёрток, и я почувствовала запах печёного лука и теста. Автобусный натюрморт.

Мы сели на заднее сиденье. Костин положил планшет на колени и уставился в окно. Я смотрела на него и думала: как мне убедить его взять меня на место преступления?

— Виталий Петрович, — начала я.

— Нет.

— Вы даже не знаете, что я хочу сказать.

— Знаю. — Костин повернулся ко мне. — Вы хотите поехать со мной на место. В Заозёрье. Осмотреть погреб. Помочь следствию. Верно?

— Верно.

— Нет.