Вера Калинина – Крыжовенное варенье и чужие тайны (страница 2)

Я взяла одну этикетку. Бумага была шершавой, приятной на ощупь. Тушь пахла чуть горьковато, по-старинному.

— Антон, — сказала я. — Это... очень красиво.

— Я художник, — он пожал плечами. — Приблизительно.

— В смысле — приблизительно?

— В смысле — я не учился. Просто рисую иногда. Этикетки, таблички, вывески. Для дома. Для тёти Шуры хлебные ценники рисовал в прошлом году. Она сказала — красиво, но слишком дорого выглядит для хлеба.

Я засмеялась. Антон посмотрел на меня — пристально, чуть смущённо, — и тоже улыбнулся краешком рта. Между нами повисла пауза. Она была другой, чем паузы в предыдущие недели, — не неловкой, а какой-то наполненной. Как будто в воздухе между нами стояло что-то невысказанное, но уже понятное обоим. Мы были на стадии первых свиданий. Вернее — на стадии «после первого свидания, до второго». Та странная, тревожно-счастливая территория, когда оба знают, что что-то началось, но ещё не назвали это вслух. Антон продолжал приходить каждый день, и мы оба делали вид, что он приходит проверить балку, наличники, перила, крышу, водосток и вообще всё, что может нуждаться в проверке. Балка, наличники и водосток были в полном порядке. Но мы оба предпочитали это не обсуждать.

— Давай наклеим, — сказал Антон. — Пока варенье не остыло.

— Оно уже остыло. Но давай.

Мы сели за стол на веранде. Антон достал клей — маленькую баночку с кисточкой. Я принесла банки с подоконника. Мы начали наклеивать этикетки — медленно, аккуратно, как будто это было самое важное дело на свете. Я держала банку, Антон прикладывал этикетку и разглаживал пальцами — осторожно, чтобы не было пузырей. Его пальцы — широкие, с въевшейся в трещинки строительной пылью — двигались неожиданно деликатно, почти нежно.

Наши руки встретились над банкой. Я почувствовала тепло его кожи — и это тепло, к моему удивлению, не вызвало желания отдёрнуть руку. Вместо этого я замерла. Антон тоже замер. Над банкой, над этикеткой, над сентябрьским утром повисла та самая минута, о которой потом вспоминают — или не вспоминают, потому что она была слишком короткой и одновременно слишком важной.

Звук, который прервал эту минуту, был мягким, шуршащим и абсолютно бесцеремонным.

Тимофей запрыгнул на стол и уселся аккуратно — не куда-нибудь, а прямо на стопку неиспользованных этикеток. Уселся с таким видом, с каким короли садятся на трон: спина прямая, хвост обёрнут вокруг лап, взгляд — поверх наших голов, в окно, как будто он не замечал нашего присутствия.

— Тимофей! — сказала я.

Тимофей даже ухом не повёл.

— Эй, — Антон потянулся к нему, — это вообще-то этикетки. Для конкурса. Ты слышишь?

Тимофей медленно, очень медленно повернул голову к Антону. Его жёлтые глаза говорили: «Я всё слышу. Но этикетки лежат на моём столе. А я лежу на этикетках. Вопрос юрисдикции решён в мою пользу».

Антон вздохнул и посмотрел на меня:

— Он всегда такой?

— Всегда, — сказала я. — Особенно когда ревнует.

— К кому?

Я не ответила. Антон не переспросил. Мы оба знали ответ, и оба притворились, что увлечены спасением оставшихся этикеток от кошачьего зада.

Сентябрьское утро клонилось к полудню. За окнами веранды шелестела рябина. Пахло клеем, тушью и остывающим крыжовенным вареньем.

К двум часам дня я оделась и пошла на набережную. Фестиваль «Волжские закатки» должен был открыться послезавтра, но подготовка шла полным ходом — вчера начали ставить шатры, сегодня развешивали флаги, завтра ожидалась генеральная репетиция церемонии открытия. Я решила посмотреть на площадку и заодно узнать у Милы Дроздовой, когда приносить конкурсное варенье — официальные правила были напечатаны на листовках, но, как говорила Фаина, «в Тихоречье правила — это то, что написано на заборе, а настоящий порядок — это то, что говорит Мила».

Набережная гудела. Яблони вдоль парапета уже сбросили часть листвы, и под ногами шуршали первые жёлтые листья. Но воздух всё ещё был тёплым — сентябрьское солнце старалось из последних сил, грело плечи и отражалось от воды длинными серебряными полосами. С Волги тянуло ветром — влажным, с запахом рыбы и водорослей, с той особой речной свежестью, которая в Тихоречье чувствовалась даже в центре городка.

Шатры стояли вдоль всей набережной — белые, с зелёной каймой (цвета фестиваля, как объяснила Мила: зелёный — цвет крыжовника, белый — сахара). Между шатрами расставляли длинные столы из светлого дерева. На столах уже появлялись первые банки — участницы приносили варенье заранее, чтобы дать настояться. Банки стояли рядами, отсортированные по категориям: малиновое, вишнёвое, смородиновое, айвовое, яблочное. Крыжовенное — на отдельном столе в центре, под красивой табличкой «Царская ягода».

Участницы сновали между столами, как пчёлы над цветущей липой. Кто-то поправлял скатерть, кто-то переставлял банки, кто-то спорил о том, чей рецепт «более традиционный». В воздухе стоял ровный гул голосов, и в этом гуле можно было различить отдельные фразы — как пенку на поверхности варенья: «...нет, я корицу не добавляю, это портит вкус...», «...а моя бабушка варила с лимонной корочкой...», «...главное — ягоду перед варкой наколоть, иначе лопнет...».

— Полина Сергеевна! — Мила Дроздова вылетела из-за угла шатра с планшетом в руках и выражением человека, который не спал три дня и уже не надеется заснуть в ближайшую неделю. — Отлично, вы здесь! Скажите, вы принесёте варенье завтра или послезавтра? У меня тут таблица — мне нужно понимать, сколько банок крыжовенного будет в общей сложности!

Мила была одета в ярко-зелёную фестивальную футболку с надписью «Волжские закатки» и джинсы. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Вид был энергичный до изнеможения — человек, который живёт на кофе и организаторском энтузиазме.

— Завтра принесу, — сказала я. — У меня пока десять банок. Может, ещё одну партию сварю.

— Десять? Отлично! — Мила сделала пометку в планшете. — Среди крыжовенных будет конкуренция, но это даже хорошо! Зрителям нравится, когда есть из чего выбирать. Тем более что приедет Ковригина.

— Ковригина?

— Ой, Полина Сергеевна, вы что, не знаете? Валентина Петровна Ковригина! — Мила произнесла имя с тем особенным придыханием, с каким говорят о местных знаменитостях. — Она три года подряд выигрывала областной конкурс заготовок! Её крыжовенное варенье называют «царским». К ней домой приезжают за банкой из самого областного центра! Я её еле уговорила участвовать — она сказала, что это «деревенский фестиваль, недостойный её статуса». Но я знала, что если Ковригина будет в программе, фестиваль — настоящий.

— И что, уговорили?

— Уговорила! — Мила сияла. — Она приедет сегодня. Уже должна быть где-то здесь!

Я огляделась. На набережной, в дальнем конце, у центрального шатра, собралась небольшая группа женщин. Среди них я узнала Тамару Белкину — высокую, крупную женщину лет сорока восьми, в ярко-красном сарафане и с причёской-«хала». Тамара громко, на всю набережную, рассказывала о своём малиновом варенье и о том, что «этот фестиваль наконец покажет всем, кто в Тихоречье лучшая хозяйка». Слушательницы переглядывались с выражением лёгкой усталости.

Рядом стояла Фаина — моя соседка, сухонькая старушка восьмидесяти двух лет, которая знала про всех в городе примерно всё и делилась этим знанием со мной на регулярной основе. Фаина заметила меня, подошла и встала так, чтобы наши плечи почти соприкасались, — её обычная манера конфиденциального разговора.

— Слышишь, что Тамарка говорит? — прошептала Фаина. — «Всё сама, всё своё, без химии». А я тебе так скажу, Полина: я ничего не говорю. Но секретный ингредиент у неё — пектин.

— В смысле?

— Покупной пектин! Порошок такой белый. С ним любое варенье гуще делается. Хоть из лопухов вари — будет как мармелад! А Тамарка говорит, что у неё «малина сама такая». Ну-ну.

Фаина поджала губы — жест, означавший высшую степень морального осуждения.

— Вы уверены?

— Я ничего не говорю, — повторила Фаина. — Но моя племянница видела в мусорном ведре у Тамарки пачку из-под пектина. Случайно видела. Просто мимо проходила.

Я усмехнулась. Представить Фаинину племянницу, которая «просто мимо проходила» мимо чужого мусорного ведра, было довольно трудно, но в Тихоречье такие вещи считались нормальными. Местная разведка работала без выходных.

— А по правилам фестиваля пектин разрешён? — спросила я.

— Не-а! — Фаина покачала головой. — Только натуральное! Только ягода, сахар и любовь, как Мила говорит. А у Тамарки, выходит, любви-то и нет!

Она хихикнула — сухо, как осенний лист. Я оглянулась на Тамару. Та уже перешла к рассказу о том, как она придумала новый рецепт малинового варенья с розовыми лепестками, и её слушательницы делали вежливые лица.

В этот момент шум на набережной как будто изменился. Я не сразу поняла, что произошло — просто вдруг стало тише. Женщины у шатров перестали разговаривать, головы повернулись в сторону лестницы, ведущей на набережную. Даже Тамара замолчала на полуслове.

По лестнице спускалась женщина.

Ей было за шестьдесят — статная, высокая, с той особой осанкой, которая бывает у бывших учительниц или директоров школ: прямая спина, расправленные плечи, подбородок чуть приподнят. Оделась она не по-фестивальному — тёмно-синий костюм, белая блузка с брошью на воротнике, туфли на низком каблуке. Седые волосы уложены в строгий пучок. В руках — плетёная корзина, накрытая льняной салфеткой.