Вера Джантаева – Новая эра. Воскрешение традиций (страница 7)

Он замолчал, уставившись в темноту за экраном ноутбука, словно в ней проступали лица из прошлого. Тень, тяжёлая и холодная, накрыла его с головой. Когда он заговорил, слова давались ему тяжело, будто он вытаскивал из груди не воспоминания, а застрявшие там, проржавевшие осколки.

– Я – сын, который не сумел выполнить единственный долг, – начал он тихо, и каждый слог был похож на выдох боли. – Моего отца, Райана Стайлета, лучшего пилота курьерской линии «Сиринский луч», обвинили в умышленном падении флаера, перевозившего трёх Хранителей. Все они погибли. Это было… за год до вашей трагедии. Надзор пришёл ночью, как воры.

Он закрыл глаза, но картины от этого стали только ярче.

– Я… я успел вывести мать через чёрный ход к пещерам за поселением. Вернулся за отцом. Он сидел на кухне, в своём лётном жилете, и смотрел на голограмму их с мамой свадьбы. Он отказывался бежать. «Невиновному нечего бояться, сын. Правда восторжествует», – твердил он. Его глаза были пусты. Мы спорили, кричали друг на друга… а они вернулись. С подкреплением. С Дарреллом.

Шон замолчал, сжав веки так, что перед глазами поплыли кровавые круги. Его пальцы впились в край матраса. Голос, когда он продолжил, стал плоским, металлическим, бесстрастным – и от этого втрое более страшным.

– Они выследили нас по тепловому следу. Загнали к обрыву на Краю Ветров. Тот… высокий, в безупречном белом лётном комбинезоне, с длинными белыми волосами, собранными в строгий хвост. У него были холодные, голубые, как лёд, глаза. Он держал маму на самом краю. Отец стоял на коленях в пыли. Этот… этот человек сказал: «Выбор за тобой, пилот. Чистая совесть или её жизнь? Сдайся – и она сможет уйти». – Шон открыл глаза. В них не было слёз, только холодный, непримиримый огонь выжженной души. – Отец посмотрел на маму. И она… она улыбнулась ему. Такую улыбку я видел у неё только тогда, когда он возвращался из рейсов. А потом… потом этот ублюдок просто разжал пальцы. Без эмоций. Как сбрасывает мусор в шахту.

Он сделал паузу, переводя дух. Воздух в комнате стал густым, как сироп.

– Отец не сдался. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд, вслед за ней. А я… я лежал в кустах в ста метрах и смотрел. Потом убежал. Потому что детский, идиотский разум нашептал: «Следующий будешь ты». И. я должен был запомнить это лицо. Каждый день, каждую ночь. Но чтобы отомстить, нужно было хоть чему-то научиться. Моими учителями стали вольные наемники. Я стал их мальчиком-на побегушках. А они учили меня выживать в этом мире. Спустя три года я сбежал. Попал сюда. Три года я прятался в этих лабиринтах, как крыса, питался тем, что находил в старых складах, боялся собственной тени, думая, что я последний призрак в этом каменном чреве. Оказалось, ошибался.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением ноутбука. Даже пылинки, казалось, замерли в синем свете экрана.

Тея медленно подошла к столу. Её движение было почти ритуальным. Она мягко, беззвучно захлопнула крышку ноутбука. Комната погрузилась в почти абсолютную тьму. Лишь через несколько секунд зрение начало различать слабые, фосфоресцирующие пятна на стенах – древние, встроенные в камень колонии светящихся грибков, отбрасывавших сизые, призрачные тени.

– Даррелл, – прошептала она, и в этом имени, вырвавшемся из самых потаённых уголков её души, звучала такая же личная, выстраданная ненависть, как и в голосе Шона. – Старший инквизитор Надзора. Правая рука магистра Дарена. – Он забрал у меня мать. Клеру Диксон.

Теперь Шон смотрел на её силуэт в темноте с совершенно новым, глубоким пониманием. Их раны были разными, но шрам на душе – одним и тем же.

– Теперь твоя очередь, – сказал он, и в его голосе впервые появились нотки не формальной вежливости, а чего-то похожего на доверие. – Где я? По-настоящему.

– В Сердце Забвения, – её пальцы нашли его руку в темноте. Прикосновение было неожиданным, твёрдым и тёплым, якорем в море холода и боли. – Самая древняя, самая глубокая часть замка Фрайна. Его крипта. Эти комнаты строили первые колонисты, ещё до всех войн, до Надзора. Здесь есть системы, о которых они не знают. Воздух, вода, защитные поля… примитивные, но работающие. Надзор пока не добрался сюда. Но их щупальца уже рядом. Время у нас не резиновое. Пойдём. Дику… – она сделала паузу, – ему нужно услышать это от тебя лично. И ему нужно тебя увидеть. Не как угрозу или случайную помеху. А как…

– Как полезный актив? Союзника по несчастью? – Шон усмехнулся в темноте, но усмешка была беззлобной.

– Как шанс, – поправила его Тея, и в её голосе прозвучала неподдельная серьёзность. – На одного врага меньше. На одного друга… больше. Надеюсь.

Они вышли в коридор – низкий, узкий, вырубленный в скале так давно, что стены отполированы до блеска бесчисленными прикосновениями. Местами на них угадывались стёртые временем фрески, геометрические узоры и странные, похожие на созвездия, точки. Тея шла впереди, её силуэт угадывался в скупом, мерцающем свете светящихся грибков, похожих на рассыпанные по камням звезды.

– Спасибо, – вдруг сказала она, не оборачиваясь, её голос приглушённо отразился от стен. – Не только за там, внизу. За то, что рассказал. За доверие.

Он не успел найти подходящих слов в ответ. Она неожиданно остановилась, резко обернулась, и в сумраке он увидел, как блестят её глаза – не от слёз, а от того внутреннего огня, что горел в ней с самого начала. Её рука поднялась и легким, быстрым, почти невесомым движением коснулась его щеки – жест благодарности, понимания и чего-то ещё, более сложного и тревожного, чего Шон в его нынешнем состоянии понять и назвать не мог.

Импульс оказался сильнее осторожности, сильнее разума, сильнее боли. Он наклонился, закрывая то малое расстояние, что было между ними в тесном коридоре, и его губы коснулись её.

Поцелуй был не пламенным, а скорее вопросительным – коротким, тихим, украденным у всеобщего страха, одиночества и тяжёлой, разделённой боли. В нём было больше утешения, чем страсти, больше признания «я понимаю», чем желания. Они отстранились почти одновременно, как будто обожглись. Шон был безмерно благодарен тьме, скрывавшей, должно быть, его же собственное смятение и внезапную, дикую растерянность.

Свет. Резкий, золотистый свет из открывшегося впереди проёма ударил им в лица.

– Тея?! – Ошарашенный, хриплый, полный немого ужаса возглас раздался прямо перед ними. В свете стоял Дик, застывший в дверном проёме, как изваяние. На его лице, обычно таком сдержанном и жестком, играла такая гамма чувств – мгновенный шок, сменяющийся вспышкой ярости, горькое разочарование и чувство самого чёрного предательства, – что её хватило бы на десяток менее сдержанных людей. Из его внезапно ослабевших пальцев выскользнул металлический поднос. Он с оглушительным, пронзительным звоном разбился о каменный пол, и в воздух взметнулись осколки стекла, смешанные с едким, щекочущим в носу запахом химикатов и лекарств.

– Дик, это не то, о чём ты… – начала Тея, инстинктивно отпрыгивая от Шона, но жест был слишком красноречив, а момент – слишком запоздалым.

Дик не кричал. Он издал низкий, животный, сдавленный рык, рванулся вперёд и прошёл мимо Теи, как сквозь дым. Его цель был Шон. Тот, сработав на чистом рефлексе, отшатнулся в узком пространстве, пропуская сокрушительный кулак, нацеленный в челюсть, мимо виска. Дик, не рассчитав инерции в тесном проходе, врезался плечом в острый каменный косяк, но даже не пошатнулся, лишь оттолкнулся от него, словно пантера, собравшись для нового, более точного удара.

– ДИК, ОСТАНОВИСЬ! ТЫ С УМА СОШЁЛ?! – Тея вклинилась между ними, упираясь ладонями в его мощную грудь, но он был непоколебим, как скала. – Что ты делаешь?!

– Я?! – закричал он наконец, и его голос сорвался, зазвучав дико и хрипло. Он трясся от неконтролируемой ярости. – А ТЫ?! Какого чёрта?! Тёмный закоулок, незнакомец, о котором мы НИЧЕГО не знаем, и… ЭТО?! Это твоя благодарность?! Это твоя бдительность?!

– Девушка не имеет права поблагодарить того, кто вытащил её из пасти смерти? Причём дважды? – Шон вытер тыльной стороной ладони губы, его собственный голос прозвучал нарочито спокойно, почти холодно, что лишь подлило масла в бушующий в Дике огонь.

– Не ТАКИМ способом! – проревел Дик, пытаясь обойти Тею, но она упрямо оставалась между ними. – Мы ничего о нём не знаем! Он мог быть приманкой! Агентом, которого внедрили, чтобы найти нас! А ты… ты ведёшься на первую же историю о несчастном детстве!

– А ТЫ МОГ БЫ ХОТЬ РАЗ В СВОЕЙ ЖИЗНИ ПРИДУМАТЬ ЧТО-ТО ПОУМНЕЕ, ЧЕМ РЕШАТЬ ВСЕ ПРОБЛЕМЫ КУЛАКАМИ?! – закричала Тея в ответ, и её голос, наконец, сорвался, в нём зазвучали накопленные годами усталость и гнев. – ТЫ ВИДИШЬ ВРАГА ВО ВСЕХ! ДАЖЕ В ТЕХ, КТО ПРОШЁЛ ЧЕРЕЗ ТО ЖЕ АД, ЧТО И МЫ!

Это был не крик. Это был удар. Голос Теи не сорвался на истерику. Он стал низким, резким, металлическим, наполненным такой ледяной, неоспоримой властью, что оба парня замолчали мгновенно, будто их окатили ледяной водой из горного потока. Она отдышалась, переводя тяжёлый, испытующий взгляд с одного на другого. В её позе, в сжатых кулаках, в блеске глаз читалась не девичья обида, а решимость командира, взявшего на себя ответственность.