Вера Джантаева – Новая эра. Воскрешение традиций (страница 2)

– Вычислят, если ты будешь мертва, – безжалостно парировал он, медленно смыкая круг, его тень, отброшенная тусклым светом фонаря на стойке, казалась гигантской и угрожающей. – Дарен окружен не судьями. Его охраняют лучшие выпускники тех же курсов, что и я. Они не станут любоваться твоей техникой. Они разорвут тебя на части в первую же секунду, как только почувствуют фальшь в движениях. Снова! И забудь про «красиво». Думай про «незаметно» и «смертельно».

Они сошлись снова, и на этот раз что-то изменилось. Движения Теи не стали грубее – они стали экономнее. Исчезли лишние взмахи, исчезла предсказуемая пластика. Она использовала окружающую среду с холодной расчетливостью: оттолкнулась пяткой от выступающей балки, чтобы придать своему прыжку неожиданную траекторию; заставила Дика отступить под градом коротких, колющих атак, направленных не в корпус, а в точки крепления доспехов – шею, подмышки, сгибы рук. В ее глазах, серых и прозрачных, как лед, загорелся азарт, но не спортивный – азарт хищника, наконец-то учуявшего слабину.

– Лучше, – сквозь стиснутые зубы процедил Дик, парируя серию ударов, которые стали по-настоящему опасными. – Но ты все еще боишься бить на поражение. Даже здесь. На тренировке. Представь, что перед тобой – он. Не абстрактный «враг». Дарен. Тот, чьи приказы превратили «Серебряную Ласточку» в огненный шар. Тот, кто отнял у тебя последнюю улыбку матери.

При этих словах в глазах Теи что-то переломилось. Не гнев вспыхнул, не истерика подступила к горлу, а та самая холодная, сфокусированная ярость, которую Дик четыре года пытался в ней разбудить. Ее атака изменилась кардинально. Она перестала быть серией приемов. Она стала охотой. Тихой, беззвучной. Она не просто наносила удары – она разрушала защиту, находила слабые точки в обороне, давила без жалости, без паузы. Ее трость, будто живая, проскользнула сквозь, казалось бы, непробиваемый блок, и ее конец, притупленный, но все еще твердый, чиркнул по ребрам Дика со всей силы, на которую она была способна.

Он замер, медленно выпрямляясь. Острая боль скривила его губы, и он на секунду зажмурился. Но когда он вновь открыл глаза, в них читалось не раздражение, а… глухое, усталое удовлетворение. Как у кузнеца, увидевшего, что клинок, который он ковал годами, наконец не гнется, а режет.

– Вот, – выдохнул он, потирая бок. – Теперь ты готова. Почти.

Тея опустила оружие. Дыхание сбилось, в ушах звенело. Адреналин, сладкий и жгучий, отступал, оставляя после себя странную, звенящую пустоту и осознание: она только что, по-настоящему, хотела его ударить. Не как наставника. Как врага. Сильно. Чтобы он упал.

– Прости, я… я не хотела так сильно, – пробормотала она, глядя на свои руки, будто впервые их видя.

– Не извиняйся, – резко перебил он, и его голос вернул ей жесткость. – Никогда не извиняйся за правильный удар. Ту ненависть, что копится внутри, нельзя вечно держать под замком. Ей нельзя давать волю, но ею нужно уметь управлять. Как плазмой в ядерном реакторе. Или огнем в топке звездолета. Слишком слаб – не сдвинешься с места. Слишком силен – взорвешься. Сейчас ты почувствовала, каково это – на мгновение сбавить контроль. Запомни это чувство. Но в решающий момент не дай ему управлять тобой. Им должна управлять ты.

Он тяжело вздохнул, и внезапно показался усталым – не физически, а чем-то глубже. Подошел и положил тяжелую, мозолистую руку ей на плечо. Прикосновение было неожиданно бережным.

– На сегодня хватит. Иди, проветрись. Посмотри на реальный шторм, а не на наши симуляции. А я… – он кивнул в сторону выхода из арсенала, – пойду проверю, что у нас с очками. Сканер должен был закончить работу. Скоро будем тестировать по-настоящему.

Полная противоречивых эмоций – гордости за удар, стыда за свою ярость, холодной решимости и щемящей пустоты, – Тея молча кивнула. Она вытерла трость о штанину, сложила ее и, не глядя на Дика, вышла из зала-арсенала, оставив его одного среди теней и ржавого металла.

Дождь, начавшийся как ропот, превратился в сплошной, яростный гул, бьющий в стены замка, словно желая пробить их. Тея стояла у окна в так называемой «библиотеке» – комнате, где груды поврежденных серверных блоков соседствовали с фолиантами в кожаных переплетах, спасенными Клерой из гибнущей Элиатеи. Стекло было толщиной в ладонь, с едва заметным золотистым напылением, рассеивающим энергоатаки. За ним мир растворился в мерцающей, свинцово-серой пелене.

Вспышка молнии – не ярко-белая, а с болезненным фиолетовым отливом, характерным для бурь Сирины, – на миг выхватила из тьмы пустынную равнину внизу и грозный, зубчатый профиль горного хребта на самом горизонте. Не просто гор. Стражей. Так их в страхе и почтении называли первые колонисты. И именно в том узком ущелье, что было похоже на незаживающий шрам между двумя каменными гигантами, четыре с половиной года назад погибла «Серебряная Ласточка» – легкий курьерский флаер Клеры Диксон.

Тея не моргала, впиваясь холодным взглядом серых глаз в точку на горизонте, как будто могла разглядеть обугленные обломки сквозь сотни километров и время.

Еще один шквалистый порыв ветра швырнул в окно горсть крупных, почти ледяных капель. Они с глухим стуком ударили в бронестекло, и Тея инстинктивно сделала шаг назад. Плащ, длинный и простой, сшитый из ткани «стеклодер», белоснежный и без единой лишней складки – цвета траура и чистоты на ее родном, давно утраченном корабле, – она закутала плотнее вокруг себя.

Девятнадцать. По документам – деаятнадцать. Но ее отражение в черном стекле, искаженное бликами воды, говорило о другом. Годы в каменном чреве горы вытравили мягкость, округлили только углы. Ее гибкое, отточенное в бесконечных упражнениях тело было теперь идеальным инструментом. А хрупкая, разбитая тогда душа… Душа была спрятана глубоко, закалена и переплавлена в стальную оправу для одного-единственного алмаза – холодной, режущей ярости. Осталось только одно: жажда. Острый, ледяной клинок под сердцем. Выиграть. Пройти Турнир Посвященных. Добраться до него. И заставить Дарена, архитектора их падения, главу Верховного Надзора, заплатить жизнью за ту единственную вспышку в небе, что навсегда разделила ее жизнь на «до» и «после».

«Благодаря Дику…» – мысль пронеслась обрывисто, как еще одна молния за окном. Благодаря Дику, сыну того самого Надзора, перебежчику, врагу, ставшему братом, она научилась не просто драться. Она научилась мыслить как воин. Видеть поля боя в мирных коридорах, угрозы – в тенях, возможности – в слабостях. Она научилась выживать. Теперь пришло время научиться убивать.

«Осталось немного, – беззвучно шевельнулись ее бледные губы. Голос в голове был тихим, но твердым, как сталь того самого клинка. – Пара недель. И все решится. Не только мои навыки… но и то, насколько хватит моей ненависти. За тебя, мама. Ради тебя».

Но память, непрошенная и жестокая, не спрашивала разрешения. Она врывалась, как тот шквал.

Оглушительный грохот, которого не должно было быть в тихом ночном эфире. Не взрыв, а именно грохот – будто сама реальность дала трещину. Затем – ослепительная, жгущая сетчатку даже сквозь закрытые веки вспышка. «Серебряная Ласточка», изящная и быстрая, превратилась в огненный шар, медленно и неумолимо падающий в черную пасть ущелья. Тишина в наушниках. Не статичная, а мертвая, всепоглощающая. Потом – бег. Дикий, с разорванными в хрип легкими, по колючему склону. Камни, обжигающие ладони. Крики Дика, пытающегося ее догнать, остановить. И запах. Сначала – едкий, химический, гарь перегревшейся плазмы. Потом – другой. Сладковатый, медный, навсегда врезавшийся в сознание. Запах крови и обугленной плоти. Ряд белых, слишком белых носилок на выровненной площадке. И на одной… рука. Женская. С знакомым, едва заметным шрамом от старого ожога, полученного при пайке схем. Рука еще теплая… И тогда – крик. Не извне. Изнутри. Душераздирающий, бесконечный вопль, вырвавшийся из самой глубины, из того места, где только что оборвалась последняя нить. Она думала, что с этим криком уйдет и ее собственная жизнь…

Тея резко встряхнула головой, словно сбрасывая с лица невидимых, липких пауков-воспоминаний. Пальцы впились в холодный подоконник так, что побелели суставы.

«Я обещаю, – прошипела она уже вслух, обращаясь к призраку в стекле. – Он не наденет корону Посвященного. Никогда. Но для этого… для этого нужны все шансы». Ее взгляд, рассеянный и уставший, проследил за отражением очередной молнии в мокром стекле. «Дик… Справился ли он?»

Развернувшись, она бросила последний, почти прощальный взгляд в слепое, залитое водой окно. Еще одна вспышка, ярче предыдущих, выхватила из полумрака комнаты лишь стремительный край белого плаща, бесшумно растворившегося в темноте каменного коридора.

Стук ее каблуков – ровный, отмеряющий ритм – гулко отдавался в пустоте Главного коридора, единственный звук, нарушавший гробовую, давящую тишину базы. Стены, сложенные из пористого темно-серого камня, впитывали свет скудных неоновых ламп, как губка, оставляя в глубоких арочных нишах и углах непроглядные, бархатные пропасти. Воздух был неподвижен и холоден, пахнул пылью, старым камнем и слабым, едва уловимым запахом озона от древней проводки.