Вера Джантаева – Новая эра. Воскрешение традиций (страница 17)

Шон закрыл глаза, кивнув. Боль была огненной, но в груди у него было странное, незнакомое чувство – лёгкость. Призрак, преследовавший его три года, наконец растворился в воздухе, пахнущем гарью, озоном и кровью. Долг был исполнен.

Где-то высоко над ними, в Зале Посвящения, решалась судьба мира. А здесь, в зале, залитом светом умирающих голограмм, двое людей, наконец освободившихся от прошлого, боролись за своё будущее. Вместе.

Лифт рванул вверх с такой скоростью, что у них заложило уши. Уровни мелькали за стеклянной стеной кабины: четвёртый, пятый, десятый… Девятнадцатый. Двадцать четвёртый. Зал Посвящения.

Массивные двери из чёрного полированного камня раздвинулись с тихим, торжественным шипением, и они ворвались в пространство, от которого перехватило дыхание.

Гигантский зал, уходящий ввысь на сотни метров, был залит холодным, голубоватым светом, падавшим сверху через прозрачный купол, за которым виднелось искусственное небо Элиатеи. Вокруг, амфитеатром, сидели сотни человек – сановники в шитых золотом мантиях, военачальники в парадных мундирах, технократы в строгих серых костюмах. Все замерли, образуя живой коридор, ведущий к возвышению в конце зала.

На возвышении, перед гигантским голографическим гербом Сирины, стоял Дарен.

Он был облачён в плащ Тайрем-Магистра – тяжёлое, струящееся полотно цвета космической бездны, усыпанное микрокристаллами, мерцавшими, как далёкие звёздные скопления. Его длинные белые волосы были убраны в строгий узел, лицо – маска спокойной, непоколебимой власти. Гул толпы стих, сменившись гробовой, давящей тишиной, которую нарушил лишь его голос – бархатный, глубокий, безмятежный.

– Я знал, что вы вернётся. Рассчитывал на более… театральный вход, сын. Но учитывая обстоятельства, сойдёт.

– И ты знал – зачем, – шагнула вперёд Тея, вырываясь из оцепенения. Её голос дрожал не от страха, а от сконцентрированной, кипящей ненависти. – Ты убил её. И сегодня ты за это ответишь. Не как правитель. Как убийца.

– Эмоции, – Дарен мягко покачал головой, делая один шаг вниз по ступеням подиума. Он казалось невероятно спокойным, почти скучающим. – Примитивные и опасные инструменты слабых. Они застилают разум. – Он остановился, почувствовав на себе крошечное алое пятнышко лазерного прицела, упиравшееся ему прямо в центр лба. Бластер Шона был неподвижен, как скала. – И ты присоединился к этому крестовому походу чувств? Тоже за месть?

– Я здесь, чтобы обеспечить счёт, – ровно, без тени дрожи, ответил Шон. – И закрыть его.

– Они здесь, чтобы увидеть финал твоего спектакля, отец, – голос Дика прогремел под холодными сводами, заглушая тихую музыку. Он вышел на середину зала, отбросив карабин. Он стоял перед Дареном в простой, потертой, запятнанной пылью и кровью куртке, лицо его было бледным от потери крови, но глаза горели ледяным, непримиримым огнём. – Но последнее слово – за мной. Мой долг. Моё право.

На лице Дарена, впервые за всю встречу, мелькнуло что-то живое – не гнев, а странное, почти отеческое удовлетворение, смешанное с презрением. – Хочешь решить это по старинке? По правилам, которые старше этой залы? По кодексу воинов, который ты, я слышал, так усердно изучал в своём подполье? – Его губы тронула лёгкая улыбка. – Хорошо.

Он сбросил плащ одним плавным движением. Под ним оказался простой, серый тренировочный комбинезон. Из скрытой ниши в постаменте он извлёк два длинных, узких клинка из тёмного, почти чёрного металла, отливающего синевой. Один остался в его руке, второй, с лёгким звоном, упал к ногам Дика. – Ты помнишь правило единственного вызова, – произнёс Дарен, и его голос зазвучал громче, на весь зал, для собравшихся зрителей. – Победитель в поединке чести получает всё. Титул. Власть. Право на жизнь побеждённого. Бой не на жизнь, а на смерть. Так решили наши предки, когда Сирина была дикой.

Круг на полу под их ногами вспыхнул ярким неоновым светом, отгородив их от остального мира барьером из сияющей энергии.

Клинки встретились с сухим, высоким, почти музыкальным звоном, высекая снопы искр в холодном воздухе. Это был странный, гипнотический танец, полный смертельной грации. Дарен двигался с экономичной, сокрушительной точностью мастера, чьё тело помнило каждое движение на уровне инстинкта. Его атаки были быстры, как удары змеи, и так же непредсказуемы. Дик же сражался яростно, отчаянно, черпая силу из бездонного колодца боли и гнева. Он был грубее, но невероятно силён и упрям. И что самое странное – они понимали язык этого танца. Они предугадывали движения друг друга, парировали, атаковали, отступали в немом диалоге, понятном только им двоим. Казалось, этот поединок может длиться вечно.

Но расчёт, холодный расчёт и десятилетия опыта взяли верх. Молниеносный финт, обманное движение плечом – и клинок Дарена, скользнув по блокирующей трости Дика, впился ему в мышцу плеча. Дик ахнул от боли, его рука дрогнула. Ещё один, неотразимо быстрый выпад – и парень с тяжёлым стуком рухнул на пол, его клинок, вырвавшись из ослабевших пальцев, отлетел в сторону.

Дарен невозмутимо подошёл. Он стоял над сыном, его лицо было спокойным, почти печальным. Он занёс свой клинок для последнего, завершающего удара – в сердце или в горло, это уже не имело значения.

В этот миг Дик, собрав всю свою волю, всю ярость, всю боль, перекатился на бок. Его левая рука, до последнего прижатая к груди, рванулась вперёд. В ней был не клинок, а короткий, чёрный, армейский боевой нож, спрятанный в рукаве. Со всей силой, которую даёт отчаяние, он вонзил его в узкую, почти невидимую щель между пластинами нагрудника Дарена, прямо под грудную клетку.

Раздался не крик, а короткий, хриплый выдох, больше похожий на удивлённый вздох. Клинок выпал из внезапно ослабевших пальцев Дарена, звеня упав на полированный пол. Магистр медленно, почти невесомо, опустился на колени, а затем на бок. Его глаза, широко открытые, смотрели не в потолок, а на лицо сына. В них не было ненависти или страха. Был странный, отстранённый интерес, как у учёного, наблюдающего неожиданный результат эксперимента. И, возможно, тень чего-то, что могло бы быть… уважением?

Дик, истекая кровью из раны в плече, с нечеловеческим усилием поднялся на ноги. Он вырвал нож и, шатаясь, поднял окровавленный клинок своего отца. Его голос, хриплый, сорванный, но невероятно громкий, заполнил мёртвую, шокированную тишину зала: – Мести… конец. Он мёртв. И по древнему праву вызова… по праву крови и стали… я принимаю звание Магистра. Кто… против?

Это были последние слова, которые он помнил. Мир заплясал, поплыл, и его поглотила чёрная, беззвучная, милосердная пустота, в которой не было ни боли, ни прошлого, ни будущего.

Глава 9. Раны и обещания

Сознание возвращалось медленно, сквозь толстый слой ваты и свинца. Первым пришёл запах – стерильный, резкий, с лёгкой, неуместной здесь нотой полевых цветов. Потом – звук: ровное, тихое биение монитора. Дик открыл глаза.

Над ним был не каменный свод пещеры и не купол Зала, а низкий потолок из матовых светящихся панелей в незнакомой, но явно безопасной комнате. Он повернул голову, и боль пронзила шею и плечо, но это была тупая, далёкая боль, приглушённая препаратами.

Рядом, на простом стуле, подперев голову рукой, сидела Кейси. Она смотрела на него. Тёмные, почти фиолетовые круги под глазами говорили о бессонной ночи, но в самих глазах светилось такое чистое, такое безоговорочное облегчение, что у Дика на мгновение перехватило дыхание.

– Привет, – её голос был тихим и хриплым от усталости. – Возвращайся потихоньку. Не дёргайся. Как себя чувствуешь? – Как… будто меня переехал горный трактор, а потом откатил назад, чтобы убедиться, – прошептал Дик, пытаясь понять, где он и что случилось после зала. – Что… яд? На клинке? – Сильнейший нейропаралитик замедленного действия, – объяснила Кейси, помогая ему осторожно подложить подушку. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. – Контактный. Он не хотел тебя убивать, Дик. Он хотел усыпить. Живым. Как последний, самый изощрённый подлец, он планировал представить тебя марионеточным правителем, а сам – дергать за ниточки из тени. Использовать твои законные права, твоё имя, твою… нашу историю. Но его расчёт был на полную победу. Он не учёл твоего упрямства.

Она отвернулась, сжимая его пальцы в своих так сильно, что ему стало больно, но он не подал виду. – Ты пролежал без сознания почти семнадцать часов. Показатели были на грани. Всем страшно повезло, что Рик, прорвавшись позже, добрался до тебя с антидотом так быстро. Ещё немного, и повреждения нервной системы могли бы быть… необратимыми. – А ты? – спросил Дик, замечая, как она избегает его взгляда, как её плечи слегка подрагивают. – Ты давно здесь? – Не очень. Пару часов, – она пожала плечами, но жест вышел неестественным. – Просто… мне некуда было идти. Всё кипит там, в Центре. Совет… то, что от него осталось, собирается. Тея и Шон пытаются навести какой-то порядок, пока ты не встанешь. А я… – её голос дрогнул, и она резко обернулась к нему. В её глазах, таких ясных, смелых и уставших, стояли непрошеные, злые слёзы. – Я очень волновалась, понятно? Потому что я люблю тебя, ты безнадёжный, упрямый идиот! И если ты ещё раз засунешь себя в такую мясорубку без задней мысли, я прикончу тебя сама своим тридцатикилограммовым гаечным ключом! Понял?!