Вера Джантаева – Новая эра. Воскрешение традиций (страница 19)

Тея улыбнулась, и в её улыбке было согласие. – А что с… Советом? С властью? – осторожно спросил Шон, глядя на Дика. – Пусть поволнуются, – тихо, но твёрдо ответил Дик. – Пусть сами подумают, как им жить дальше. Пока я официально не принял власть, нас есть время. И есть команда. Настоящая.

– Команда, – повторил Кайл, как будто пробуя это слово на вкус. Оно звучало для него как магия.

Они допивали свой горький, бодрящий напиток под первыми лучами солнца. Шесть очень разных людей, которых судьба собрала из пепла, боли и мести. У них не было плана на десятилетия вперёд. Но у них было нечто большее – взаимное доверие, выкованное в огне, и общее «завтра», которое впервые за долгие годы не было окрашено в цвет страха.

Долг был исполнен. Война окончена. А это утро, это тихое совместное бдение в больничной палате, было первым днём их новой, общей жизни. И этого пока что было достаточно.

Эпилог.

Зеркало в просторной, но аскетичной гардеробной отражало непривычный образ. Шон стоял, выпрямив плечи, в черном вечернем костюме из тончайшей шерсти, который сидел на нем с идеальной, почти военной точностью. Белоснежная рубашка оттеняла легкий загар его кожи, а темно-серый галстук казался единственной нотой строгости в этом новом для него обличье. Его руки, привыкшие к шершавой рукояти бластера или холодному металлу инструментов, беспомощно повисали вдоль тела. Он машинально провёл ладонью по безупречно гладкому лацкану, будто проверяя, нет ли под тканью скрытого кармана для оружия.

Он с усилием оторвал взгляд от своего отражения, поймав в зеркале знакомый шрам над бровью – немой свидетель другой жизни. Поправив темно-серый галстук, который казался ему удавкой, он сделал последний глубокий вдох – так же, как перед прыжком в неизвестность или выстрелом. Затем повернулся к длинному, залитому мягким золотистым светом коридору, ведущему в Главный зал.

И в этот миг дверь в дальнем его конце бесшумно распахнулась.

В проёме стояла Тея. И Шон забыл, как дышать, как думать, как вообще что-либо делать, кроме как смотреть на неё.

На ней было платье. Не просто платье – это было воплощение обещания, которое он когда-то, в бреду горячки и боли, видел в светящейся пещере. Бледно-голубое, как небо Сирины в редкие ясные утра, оно было сшито из струящейся, мерцающей ткани, ловившей и преломлявшей каждый лучик света. Оно мягко облегало её фигуру – уже не угловатую подростка, а уверенной в себе молодой женщины, – подчёркивая линию плеч, тонкую талию, затем расширяясь к полу лёгкими, воздушными волнами. На плечи был накинут невесомый шарф из того же материала, что мерцал, как крыло стрекозы или иней на скалах. Её волосы, теперь отросшие и ухоженные, были убраны в элегантную, но не строгую причёску, с несколькими завитками, игриво касавшимися щёк и шеи. В руках она сжимала маленький клатч из перламутровой кожи.

Увидев его, она улыбнулась. Не та улыбка воина перед битвой или сардоническая усмешка выжившего. Это была тёплая, лучистая, чуть смущённая улыбка, от которой в глазах загорались искры. Она ускорила шаг, и звук её каблучков отдался в тишине коридора чётким, радостным стуком.

Она остановилась перед ним, её глаза – большие, ясные, серые, как море в шторм, – смотрели на него с немым вопросом и лёгкой тревогой.

– Ну как? – её голос звучал тише обычного, почти шёпотом. – Я имею в виду… Всё в порядке? Я не похожа на переодетого пилота, который вот-вот сбежит к своему истребителю?

Он заставил себя снова вдохнуть, нашёл голос, который прозвучал чуть хрипловато от нахлынувшего комка в горле.

– Ты выглядишь… – он запнулся, слова казались слишком бледными. – Ты выглядишь так, будто сошла с голограммы про старую Землю. Той, что показывали на уроках истории. Только в тысячу раз прекраснее. Ты ослепительна.

Он видел, как по её щекам разливается лёгкий румянец.

– Но нам, пожалуй, пора идти, – добавил он, собравшись. – Негоже заставлять самого Магистра ждать в его же резиденции. Даже если этот Магистр – твой брат.

Он протянул руку, и она, улыбнувшись уже увереннее, вложила в неё свои пальцы. Её ладонь была прохладной, мягкой и невероятно лёгкой в его – привыкшей к тяжести оружия и суровой хватке.

Они вошли в Главный зал Программного Центра, и их обдало волной – не просто света и звука, а самой ауры новой эпохи. Пространство, ещё три года назад бывшее ледяным, стерильным святилищем власти Дарена, преобразилось до неузнаваемости. Высокие своды теперь украшали голографические проекции мирных сиринских пейзажей – цветущих долин, восстанавливающихся лесов, чистых рек. Вдоль мраморных стен били вверх струи фонтанов с подсвеченной водой, а в центре зала под куполом из настоящего стекла (впервые за десятилетия!) росло живое дерево, привезённое с экспериментальной орбитальной станции.

Зал был полон. Не так, как прежде – рядами безликих чиновников в униформе. Здесь царило пестрое, шумное, дышащее жизнью разнообразие: дипломаты с других колоний в расшитых камзолах, офицеры новой, добровольческой гвардии Сирины в парадных мундирах без знаков тоталитарного Надзора, учёные в академических мантиях, художники, инженеры, простые поселенцы в своих лучших нарядах. Воздух гудел от смеха, разговоров и живой музыки струнного квинтета, игравшего у импровизированной эстрады.

Их появление не осталось незамеченным. Сначала замерла одна пара на краю танцпола, затем другая. Шёпот, похожий на шелест ветра в листве, пронёсся по залу, и вскоре все взгляды – сотни глаз – были устремлены на них. На девушку с белыми как лунный свет волосами, чьё имя знала вся планета – героиню Сопротивления, пилота, разбившую флаер, чтобы спасти товарищей. И на его молчаливого тени, человека без прошлого, ставшего легендой: защитника, чья преданность и холодная ярость в бою обрастала мифами. Теперь они стояли здесь – вместе, прекрасные и неловкие, живое воплощение победы и мира.

Под этим морем взглядов они вышли на середину зала, на отполированный до зеркального блеска паркет. Музыка смолкла на мгновение, будто давая залу вдохнуть, а затем зазвучала снова – новая мелодия. Медленная, проникновенная, полная тихой надежды и нежности. Это был вальс.

Шон обнял Тею за талию, их руки соединились – его, сильная и шершавая, и её, изящная и твёрдая. И они поплыли. В такт музыке, забыв о сотнях глаз, о прошлом, о будущем. Он вёл её с той же безупречной, инстинктивной точностью, с которой когда-то вёл огонь по врагам в узких коридорах. Она следовала за ним легко, естественно, будто они танцевали так всю свою жизнь, а не просто выучили основные пары накануне под смешки Кейси.

Они смотрели друг другу в глаза, и в её взгляде, сияющем и глубоком, Шон читал отражение собственной бури: вспышки плазмы в темноте, свист ветра в ущелье, холод пещеры и тепло её руки в его, тихие слова признания под светящимися грибами, страх потери и всепоглощающую радость от того, что они оба живы, дышат и здесь.

Но затем взгляд Теи дрогнул. Она медленно, почти незаметно, опустила ресницы, отведя глаза в сторону, на мгновение уставившись куда-то за его плечо. Старое смущение? Нерешительность? После всего, что они пережили бок о бок, после всех разговоров в темноте и обещаний?

Его сердце, только что певшее от счастья, сжалось от внезапного, острого страха. Страха, что этот мир, этот бал, эти одежды – всего лишь маска, и под ней всё ещё прячется тень той самой, изначальной боли. Или, может, она просто боится этого окончательного, публичного шага?

Он больше не мог ждать. Не мог позволить сомнениям отравить этот миг. Практическим движением, оставившим годы тренировок, он притянул её чуть ближе, сократив дистанцию до нуля. И наклонился.

Его губы мягко, бережно, со всей нежностью, на которую только был способен этот закалённый в боях человек, коснулись её губ.

Это был не поцелуй страсти, что вспыхивает в темноте отчаяния. Это был поцелуй-клятва. Поцелуй-вопрос. Поцелуй-ответ. В нём было всё: «Я здесь. Я твой. Это реально».

Зал вокруг них вздохнул, как один организм, а затем разразился не оглушительными, а тёплыми, искренними, одобрительными аплодисментами.

– Ну, вы, кажется, всё-таки опоздали на самый главный танец вечера, – раздался звонкий, полный веселой, ничуть не злой укоризны голос.

Они оторвались друг от друга, оба слегка смущённые, но с лучащимися глазами. Перед ними стояли Кейси и Дик.

Кейси, как всегда, затмевала всех своим ярким присутствием. Её платье глубокого винного цвета сверкало кристаллами, а в рыжих волосах, уложенных в сложную конструкцию, поблёскивали шпильки. В её зелёных глазах танцевала неугомонная искорка. Дик, теперь уже Магистр Дикон, предпочитавший это простое звание вычурным титулам, был одет в тёмно-синий, почти чёрный парадный мундир нового образца. На нём не было ни плаща, ни тяжёлых инсигний Дарена – только скромный знак Магистра на груди. Он стоял, положив руку на руку Кейси, и на его обычно суровом лице играла редкая, но по-настоящему тёплая и спокойная улыбка.

– Если быть точными, бал начался тридцать девять минут назад, – с преувеличенной, комедийной строгостью добавила Кейси, подбоченясь. – Как вам такое вопиющее нарушение протокола, господин Магистр?

– Протокол, – Дик флегматично поднял бровь, и в его глазах мелькнул знакомый Тее и Шону огонёк старого, сухого юмора, – был сегодня полностью и окончательно переписан. В частности, в пункте «Обязательный первый танец почётных гостей, каковым, по совместительству, разрешается опаздывать, если они выясняют отношения в гардеробной». Но вы, друзья мои, – он перевёл взгляд на сестру, и его глаза смягчились, – действительно заставили нас немного поволноваться. Мы уже думали, вы передумали и улетели на том новом «Соколе», что я вам подарил.