Вера Джантаева – Грань (страница 2)

– Олег, – прошептала она, – у него глаза… они светились…

– Тебе показалось, – ответил он, но голос дрогнул. – Просто показалось.

Они ещё долго стояли у окна, глядя в пустоту, но ночь молчала. Только кошки дрались в кустах, и где-то далеко завыла собака – тоскливо, протяжно, будто чуяла смерть.

Глава 1. Третья ночь

Глава 1. Третья ночь

Она назвала себя Кейт. Не Катя, не Катерина – Кейт. Коротко. Резко. Как удар ножом по стеклу. Новая жизнь требовала нового имени. В конце концов, старая Катя умерла там, в душной квартире, под материнской гиперопекой. Та, кто сейчас продиралась сквозь лесную чащу, была Кейт. Или никем.

Первая ночь встретила её сыростью и мраком настолько плотным, что он, казалось, давил на глазные яблоки. Луна то выглядывала из-за туч, то проваливалась обратно, оставляя Кейт в абсолютной, вязкой черноте. Она шла наугад, держась подальше от дорог и жилья. Гитара за спиной больно врезалась в лопатку, лямки рюкзака впивались в плечи, но Кейт упрямо двигалась вперёд. Ей нужно было уйти как можно дальше, пока мать не подняла на уши полицию.

Лес жил своей, враждебной жизнью. Тишина давила на уши, но в этой давящей пустоте уханье совы отдавалось не звуком, а вибрацией где-то в затылке. А из кустов рябины, тяжело и ритмично, на неё смотрели. Кейт не слышала шороха – она чувствовала взгляд, липкий, голодный.

Кейт вздрагивала от каждого шороха, сжимала в кармане ножницы, но останавливаться не собиралась. Она нашла более-менее сухое место под огромной елью, скинула рюкзак и села, прислонившись к шершавому, смолистому стволу. Дрожь пробирала до костей – тонкая ветровка совсем не грела в августовской ночи. Воздух был сырым, пропитанным запахом прелой листвы и гнили.

– Вот так, Кейт, – прошептала она себе, и голос прозвучал чужим, сиплым. – Ты хотела свободы? Получай.

Спать было страшно. В любую минуту могли появиться патрульные, или бродяги, или просто звери. Но организм требовал отдыха, и Кейт провалилась в тревожную полудрёму, где сны мешались с явью: мать кричала, Олег что-то доказывал, а в темноте между деревьев мелькали чьи-то тени – слишком быстрые, чтобы быть людьми, слишком плавные, чтобы быть зверями.

Утро второго дня встретило её ледяной водой из лужи и ломотой во всём теле. Кейт с трудом разлепила глаза – веки опухли, спина затекла, шея онемела. Рядом, на ветке, сидела ворона и смотрела на неё чёрным глазом-бусиной с таким умным и презрительным видом, будто оценивала, сколько в ней мяса.

– Чего уставилась? – прохрипела Кейт, и голос сорвался в кашель. – Людей не видела?

Ворона каркнула – резко, насмешливо – и улетела, оставив после себя лишь мерзкое чувство, будто её оценили и забраковали как слишком тощую добычу.

Кейт достала из рюкзака остатки бутерброда, которые прихватила из дома. Хлеб зачерствел, колбаса покрылась липким налётом, но она сжевала всё, почти не жуя, чувствуя, как желудок судорожно хватает пищу. Еда кончится через пару дней, а дальше придётся добывать самой. Она надеялась, что где-нибудь попадётся деревня, где можно будет купить еды. Деньги у неё были – немного, но на первое время хватит. Наивная.

Она побрела дальше, ориентируясь по солнцу, которое то появлялось, то снова пряталось за тяжёлыми тучами. Лес становился гуще, дичее – настоящая уральская тайга, где пихты и кедры обступают со всех стеной, а под ногами хлюпают мхи и трещат курумники. Тропинки исчезли, пришлось продираться сквозь кусты, оставляя на колючках клочья одежды и кожи. Царапины саднили, но она не обращала внимания. К вечеру второго дня она вышла к ручью, напилась и решила заночевать здесь. Развела крошечный костерок – спички не подвели – и сидела, глядя на огонь, пока тьма не сгустилась окончательно. Глаза резало от недосыпа, но спать в одиночку в этой глуши было невыносимо страшно.

Вторая ночь прошла спокойнее. Костёр отпугивал зверей, а может ей просто повезло. Кейт спала урывками, просыпаясь от каждого хруста ветки, но всё же отдохнула.

Утром третьего дня, набрав воды, она двинулась дальше. Лес не кончался. Он тянулся бесконечной, однообразной стеной. Ориентиры потерялись, компас, который она стащила из дома, не работал – стрелка бешено крутилась, словно сойдя с ума. Телефон давно сел. Кейт поняла, что заблудилась окончательно. Но паники не было – только глухая, злая решимость. Если она сдохнет здесь, то хотя бы на свободе, а не в клетке.

На исходе третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в кроваво-рыжий цвет, Кейт вышла к ручью, сбегавшему с каменистого хребта. Она зачерпнула ладонями ледяную воду, плеснула в лицо, прогоняя усталость и липкий, не отпускающий страх. Замерла на коленях, глядя, как вода стекает по пальцам. В этом было что-то почти религиозное. Очищение. Начало.

Она выглядела как бродяга, как дикий зверёныш. Лицо осунулось, на скулах проступила резкость, которой раньше не было. Длинные тёмные волосы, хоть и собранные в хвост, торчали в разные стороны, и в них застряли сухие иголки и мелкий сор. Футболка превратилась в лохмотья, джинсы разодрались на коленях, из дыры виднелась глубокая, уже начавшая гноиться ссадина. Но в серых глаза, хоть и запавших, горел какой-то внутренний огонь – бешеный, отчаянный. Она чувствовала себя живой впервые за много лет. Или чувствовала, что умирает. Грань стиралась.

Чужое дыхание за спиной она почувствовала за секунду до того, как тяжёлая рука грубо легла на плечо.

Кейт рванула в сторону с диким, нечеловеческим визгом, но нога соскользнула с мокрого камня, и она рухнула в ручей. Ледяная вода сомкнулась над головой с гидравлическим грохотом, вышибая воздух из лёгких. Она вынырнула, кашляя, задыхаясь, матерясь сквозь зубы так, как не материлась никогда в жизни, и услышала смех.

Низкий, гортанный смех, в котором не было и капли веселья – только мрачная насмешка.

Высокий парень в чёрном джинсовом костюме стоял на берегу, прислонившись к сосне, и смотрел на неё. Солнцезащитные очки блестели в лучах заходящего солнца, отражая багровое небо, и казались двумя окнами в пустоту. Он даже не протянул руки, чтобы помочь. Просто стоял и смотрел, как она, мокрая и трясущаяся, выползает на берег.

– Жива, беглянка? – спросил он. В голосе – ленивая, тягучая насмешка, но за ней чувствовалось что-то ещё. Хищное изучение. Холодная оценка. Как у мясника, выбирающего кусок на рынке.

– Пошёл ты на хрен! – выдохнула Кейт, выплёвывая воду и грязь. Тело трясло от холода крупной дрожью, зубы стучали так, что, казалось, сейчас раскрошатся. Но она встала, вцепившись в прибрежный камень, не сводя с него взгляда.

– Ты кто такой?

– Макс. – Он не снял очки, только чуть наклонил голову, разглядывая её, как диковинную зверушку. – А ты Кейт. Я искал тебя.

– С чего бы это? – она пыталась унять дрожь в голосе, но получалось плохо.

– С того, что твои родители попросили. Ну, мать. Она рыдала, когда поняла, что ты ушла. В голос рыдала. – Он говорил об этом так, будто описывал погоду. – Сказала, что ты пропадёшь. А еще меня манил запах. Запах сбежавшего подростка для меня как сигнальная ракета. Ты здесь уже три дня. Трудно было не заметить.

Кейт усмехнулась. Горько, зло.

– И что? Пришёл вернуть меня домой, как потерявшегося котёнка? Дрессированная ищейка на службе у родителей?

– Нет, – Макс отлепился от дерева и бесшумно, словно тень, шагнул ближе. Кейт показалось, что он не идёт, а плывёт над землёй. – Я пришёл сказать, что если ты останешься здесь, то сдохнешь. Не от голода и не от холода. От того, что идёт за тобой. А оно уже подобралось к тебе. Ты же чувствуешь его? Чуешь запах?

Кейт принюхалась. Сквозь запах мокрой земли и хвои пробивался тот самый сладковато-гнилостный душок, который она почувствовала днём. Теперь он был сильнее, навязчивее.

– Что это? – спросила она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Твари. Ловцы. Чуют сбежавших подростков за версту. А ты тут трое суток одна трёшься. Вся пропахла страхом и свободой. Для них это как запах свежей крови для акулы.

Кейт сглотнула. Комок в горле не проходил.

– Ты врёшь.

– Ага, – он хмыкнул и достал из-за пояса нож. Обычный с виду, но лезвие, блеснувшее в луче заката, было странного, мутно-серебристого отлива. – Я затем и припёрся в такую даль, чтобы потрепаться с малолетней дурой. И волосы у тебя… – Он кивнул на её мокрую, спутанную гриву, из которой торчали иголки и листья. – В них вся лесная нечисть уже гнёзда вьёт. Давай помогу, а то патлы эти тебя выдадут быстрее, чем твой страх.

Она не поняла, что именно он имел в виду, но позволила ему подойти. Не потому что доверяла – выбора не было. Если он хотел её убить, то уже сделал бы это. Макс встал у неё за спиной. Она чувствовала исходящий от него холод, странный, неживой. Он собрал её волосы в хвост ледяными пальцами и одним движением, даже не дав ей опомниться, полоснул ножом у самого затылка. Кейт услышала противный хруст перерезаемых прядей. Тёмные волосы упали на землю, смешались с иголками и грязью.

Она провела рукой по голове – коротко, колюче, чужеродно. Шея сразу замёрзла. И вдруг её прорвало. Она рассмеялась. Громко, истерично, заходясь в кашле. Впервые за три дня.

– С ума сошла? – спросил Макс, убирая нож. В его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.