Вера Добрая – Зов крови. Обречённые (страница 12)

Когда наши губы встретились вновь, это уже не было поединком или битвой воли и дерзости. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Ее дыхание смешалось с моим, горячее и сладкое, с легким привкусом черного чая и чего-то неуловимого, что было присуще только ей одной. Ее пальцы, вцепившиеся в мои волосы на затылке, дрожали, но не от страха, а от нетерпения, от того же электрического напряжения, что разрывало меня изнутри.

Я чувствовал каждую точку нашего соприкосновения сквозь тонкую ткань одежды: упругость груди, прижавшейся к моей грудной клетке, мягкий изгиб живота, теплоту бедер, ищущих опору в моих. Но больше всего я слышал бешеный, лихорадочный стук ее сердца — быстрый живой барабанный бой, манивший моего внутреннего хищника и волновавший человека во мне до глубокой, сковывающей дрожи.

Мои руки, казалось, действовали сами по себе, и одним резким, но точным движением я сорвал с Танассии легкую льняную сорочку. Ткань с шелестом упала на пол, и я замер, позволив глазам, а потом и кончикам пальцев, изучить открывшуюся мне картину.

Ее кожа в лунном свете, лившемся из высокого окна, казалась фарфоровой, мерцающей перламутром. Я провел ладонью от ключицы до изгиба талии, и она вздохнула, выгнувшись навстречу.

Это было сродни погружению в живое пламя, которое не обжигало, а очищало. Кожа была гладкой, как отполированный пергамент древнего манускрипта, и горячей, как самое жаркое летнее солнце, хранящее тепло долгого дня.

Я последовал за движением своей руки губами, скользя по линии хрупкой ключицы, ощущая под языком ее вкус и вдыхая дурманящий, раскрывшийся по новому аромат ее тела — пряный, как распустившиеся ночью цветы, с горьковатыми нотами полыни и сладостью спелого персика.

— Дамиан… — мое имя на ее устах прозвучало, словно заклинание, привязывающее меня к этому моменту.

Танассия запрокинула голову, обнажив длинную, изящную линию шеи — уязвимую и бесконечно соблазнительную. И я, потеряв последние остатки контроля, прижался губами к тому месту, где под тонкой кожей стучала жила. Провел языком по чувствительной впадинке у самого уха. Девушка вскрикнула — короткий, резкий звук, который пронесся по всем моим нервным окончаниям, как электрический заряд, и заставил мое собственное тело содрогнуться в ответ.

Мои руки, уже знающие силу требовательного нетерпения, но теперь учащиеся нежности, обхватили тонкую, почти невесомую талию. Я поднял некромантку над полом, прижимая к себе так близко, что почти не оставалось воздуха между нами. Танассия обвила меня ногами, и ее бедра прижались к моим.

Несколько шагов до кровати, и мы повалились на прохладный, отливающий голубизной шелк простыни. Некромантка приняла мой вес без страха, лишь глубже впустив меня в объятия своих рук и взгляда.

В полумраке спальни, в таинственном свете луны и дрожащих тенях от тусклого ночника, ее тело казалось нереальным — скульптурой, высеченной из искренней страсти и дерзости.

Каждый изгиб, каждый плавный переход от бедра к талии, от талии к груди с темно-розовыми, набухшими от желания вершинами, будто был создан именно для моих рук и губ. Это было видение, и я боялся, что оно рассыплется, если я моргну.

Я сбросил с себя остатки одежды, и холодок воздуха мгновенно сменился жаром, когда ее покрытая испариной кожа соприкоснулась с моей, и это вызвало мелкую трепетную дрожь в наших организмах.

Происходящее стало жизненно важной необходимостью для нас обоих, но я чувствовал, как мышцы Танассии всё еще сковывал страх первого проникновения. Первого шага туда, откуда уже точно не будет возврата.

— Тесси, — прошептал я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым от сдерживаемого желания и нахлынувшей, внезапной и горькой, ответственности. — Прости меня… За всё. И если ты… если это слишком, если ты еще не готова, то… мы можем остановиться.

В этом моменте я был слаб и лжив, потому что не хотел останавливаться. Каждая клетка моего тела противилась этим словам, но они были необходимы. Обязательны. Потому что в глубине под толщей нарастающей страсти, всё еще плескалось и поднималось, как черный прилив, чувство вины за предательство, которое теперь зияло в моей душе темной бездной.

В ответ Танассия лишь прильнула ко мне еще ближе. Ее руки обвили мою шею, а ноги — бедра, и это откровенное, лишенное всякой стыдливости движение разрушило последние жалкие остатки моих сомнений.

— Я готова, — выдохнула она мне в губы. — Перестань уже думать о том, что сейчас уже не имеет значения.

И я перестал. Думать, анализировать, сомневаться. Остался только инстинкт, жажда и она.

Прелюдия была стремительной, неистовой, полной голодных, почти яростных прикосновений и жадных, исследующих поцелуев. Я ласкал грудь, сжимая ее ладонями, дразня языком и губами затвердевшие, чувствительные вершины, и дурел от того, как ее тело — юное, гибкое, охваченное огнем желания — выгибалось мне навстречу, предлагая себя без остатка.

Стоны Танассии, которые до этого момента были сдержанными, вырвались наружу громким криком, когда я осторожно прикусил затвердевший сосок зубами, даруя наслаждению легкий, будоражащий кровь, оттенок боли.

Проведя по плоскому животу ладонью, опустился ниже в сокровенную теплоту между ее стройных ног и обнаружил там обильную горячую влажность. Танассия вздрогнула всем телом, когда мои пальцы коснулись нежного бугорка, а затем скользнули по чувствительным складкам. Низкий, сдавленный стон, полный отчаяния и мольбы, едва не свел меня с ума, вырвав из груди ответный рык.

— Дамиан, пожалуйста… — сорвалось с ее губ, и это была уже не мольба, а отчаянный приказ, которому я уже не мог и не хотел сопротивляться.

Я поднялся над девушкой, удерживая свой вес на локтях, и наши взгляды встретились. В ее карих глазах, обычно таких насмешливых и острых, теперь плескалось море неподдельной животной страсти и абсолютного доверия.

Это доверие было страшнее любого обвинения, и я поцеловал некромантку, пытаясь передать в этом поцелуе всё — и извинение, и благодарность, и ту безумную, всепоглощающую тягу, что сводила меня с ума.

Медленно, преодолевая дрожь в собственных руках и коленях и чувствуя, как зверь внутри бьется в клетке ребер, требуя резкости, силы и обладания, я с тихим стоном вошел в желанное тело истинной. И мир мгновенно сузился до одной точки, до одного невыразимого, переполняющего нутро ощущения.

Танассия была невероятно тесной, обжигающе горячей, живой и податливой, и в то же время еще оказывающей слабое инстинктивное сопротивление. На миг мы оба замерли, прислушиваясь к новому, единому ритму — стуку наших сердец, звучавших теперь в унисон, и к нашему сбившемуся, общему дыханию.

Я видел, как глаза брюнетки расширились, и как в их глубине промелькнула тень острой, щемящей боли, заставившая девушку зажмуриться и всхлипнуть.

Мое сердце сжалось от сочувствия и злости на себя самого за то, что не смог облегчить для Танассии этот момент. Хотя, даже если бы я обладал способностью наводить морок, я не стал бы этого делать. Не только из-за своих принципов и убеждений, а потому, что не посмел бы осквернить магией то чистое и настоящее, что сейчас происходило между нами.

Я готов уже был отстраниться, но спустя мгновение, которое показалось мне вечностью, девушка открыла глаза, и в ее взгляде больше не было боли или тени сожаления. Там отображалась решимость, которую подтвердила пусть неуверенная, но изумленная улыбка.

Какое-то время я всё равно не двигался, сжимая в кулаках простынь по бокам от ее головы и снова сражаясь со зверем, который рвался вперед, требовал грубой силы, дикого темпа. Я же был натянутой струной, готовой лопнуть.

— Всё хорошо, — прошептала Танассия, и ее ладони, теплые и мягкие, легли на мои щеки, приподнимая голову и заставляя наши взгляды снова встретиться. — Я чувствую эту жажду, Дамиан. Чувствую ее в тебе. И во мне. Я готова ее утолить. Всю. Без остатка.

И это признание, произнесенное тихо, но с невероятной силой, разрушило последние преграды. И внутри, и снаружи.

Я начал двигаться. Сначала — медленно, почти невыносимо осторожно, вымеряя каждый миллиметр, следя за каждым ее вздохом, за каждой сменой выражения на прекрасном лице. Прислушивался к каждому звуку, исходящему из ее груди, стараясь причинить минимум дискомфорта, дать ей привыкнуть, принять меня.

И ее отзывчивое тело начало отвечать. Сначала неуверенно, робко подстраиваясь под ритм. Потом — смелее, активнее, с такой силой и доверием, что моя бережность начала таять, превращаясь в ту самую неистовую страсть, которая кипела у нас в крови, сметая всё на своем пути.

Ритм ускорился сам по себе, подчиняясь не моей воле, а чему-то древнему и могущественному. Наши движения стали идеально синхронными, отточенными, будто мы отрепетировали этот танец в тысяче прошлых жизней. Теперь в нем не было ведущего и ведомого. Вела та самая невыносимая, долго скрываемая и отрицаемая жажда, что оказалась сильнее страха, сильнее разума, сильнее прошлого.

Я чувствовал всё совершенно по иному, будто впервые оказался в постели с женщиной. Чувствовал, как ее ногти впиваются мне в спину, оставляя на коже полосы — отметины, которые я хотел бы носить всегда. Чувствовал, как ее ноги, сильные и гибкие, крепче сжимают мои бедра, притягивая меня ближе и требуя большего.