Вера Добрая – Зов крови. Обречённые (страница 13)
Ее стоны, сначала приглушенные, сдавленные губами, теперь лились свободно — хриплые, срывающиеся, низкие, и в них было мое имя, перемешанное с бессвязными, дикими мольбами и с проклятиями. Я приглушал их своими поцелуями, жадно исследуя ее тело — касался губами каждой родинки, каждого едва заметного шрама, впитывал запах ее кожи, усилившийся от повышения температуры воздуха в спальне.
Я опустил голову, прильнул губами к упругой груди, и Танассия выгнулась, вскрикнув, когда я взял сосок в рот, лаская его языком и слегка посасывая.
Моя свободная рука скользила по ее боку, ощущая трепет мышц под кожей, а потом опустилась ниже, добравшись до внутренней стороны бедра, нежной, как лепесток, и пылающей жаром.
Я хотел запомнить всё. Шелковистость кожи на сгибе локтя. Влажную прядь темных волос, прилипшую к виску. Искаженное наслаждением, прекрасное в своей искренности выражение ее лица…
Но, несмотря на это, где-то в глубине, под толщей сладкого безумия, всё еще пульсировала, как незаживающая рана, вина.
Я не должен был так поступать.
Я знал это.
Знало мое измученное сердце, знал мой проклятый, вечно анализирующий разум.
Но тело, прильнувшее к телу Танассии, разумом уже не управлялось. Оно слушало только древнюю, простую и всесильную песню желания и потребности. И я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Я хотел утонуть в ней, сгореть в этом пламени, чтобы от меня не осталось и пепла для прежней, холодной жизни.
Инстинктивно движимый желанием дать и получить еще больше, я перевернул девушку на живот. Она подчинилась без слов, вдавив свое лицо в подушку и обнажив моему взгляду изгиб спины, упругие ягодицы, длинные ноги… Но потом некромантка повернула голову, встретив мой взгляд через плечо. По ее щеке, по узкой полоске кожи у виска, стекла одна-единственная, блестящая в лунном свете слезинка. Не от боли. От переполняющих, невыносимых чувств, в которых горечь прошлых обид еще не растворилась до конца в сладости настоящего.
Я наклонился и стер эту слезу губами, ощутив вместо соли сложный, горько-сладкий привкус ее эмоций. И я отчаянно захотел затопить эту горечь, сжечь ее в огне чистого, бездумного наслаждения.
Обняв ее сзади, одной рукой прижимая к себе за талию, я вошел в нее вновь, и ощущения теперь были иными, более глубокими и пронзительными. Танассия громко вскрикнула, уже открыто, без тени стыда, и ее ногти впились в ткань простыни. И тогда я почувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня.
Скользнул рукой между ее ног и нащупал пальцами напряженный, невероятно чувствительный бугорок. Начал ласкать его — сначала круговыми, нежными движениями, потом быстрее, в такт нашим яростным, учащающимся толчкам.
Хватило всего пары минут, чтобы тело истинной сначала напряглось, как тетива лука, замерло на пике невыносимого напряжения, а потом сорвалось в бездну.
Танассия закричала, зарывшись лицом в подушку, и ее крик был приглушен тканью, но от этого не менее сильным, раздирающим. Потом она обернулась и заставила меня утонуть в бездонном темном озере ее глаз, где теперь плескалось чистое, абсолютное, слепящее наслаждение.
И, наблюдая, как она теряет контроль, как ее лицо искажается гримасой экстаза, я сам сорвался с края. Волна накрыла меня с такой сокрушительной силой, что я увидел не вспышки, а целые снопы белого огня перед глазами.
Я вскрикнул, не в силах сдержаться, прижавшись лбом к ее мокрой от пота спине и чувствуя, как все мое существо — и человек со своими муками, и монстр со своей жаждой — изливается в нее с мучительным облегчением. Это было падением и полетом одновременно. Гибелью и рождением.
Мы лежали, все так же сплетенные воедино и тяжело дыша, пока мир медленно и нехотя возвращался на место. Я чувствовал, как ее сердце колотится у меня под рукой, постепенно успокаиваясь.
Чувствовал на своей коже влагу — смесь ее слез, пота и моей собственной испарины. Слышал ее прерывистое, глубокое дыхание. Я не отпускал ее, боясь, что этот миг, это хрупкое перемирие между нашими мирами, рассыплется в прах, как только я разомкну объятия.
Танассия, наконец, повернулась ко мне, с трудом двигая ослабевшими конечностями. Я помог ей, уложив на бок лицом к себе. В ее глазах, уставших и сияющих, я увидел то же опустошенное благоговение, ту же ошеломленную нежность, что бушевала в моей собственной груди, прорываясь сквозь пласты вины и усталости. Девушка прикоснулась к моей щеке, и это прикосновение было неуверенным, но невероятно теплым и нежным.
Так мы и встретили рассвет — без слов, в тепле опустошенных тел, в густой, плотной тишине, насыщенной невысказанными обещаниями, непрощенными предательствами и отголосками только что пережитой бури.
Я ласкал любимую бессознательно, будто заклиная память тела. Проводил ладонью по ее плечу, по линии лопатки, по впадине на пояснице, по округлости бедра, снова и снова, пока ее дыхание не стало глубоким и ровным. Пока она, наконец, не заснула, обессиленная, доверчиво уткнувшись лицом в мое плечо, положив ладонь мне на грудь, прямо над сердцем.
Я же лежал, пока не в силах сомкнуть глаз и глядя, как первый робкий луч утреннего солнца пробивается сквозь щель в шторах и ложится на ее ресницы. На ее спокойные, умиротворенные черты. И понимал с леденящей душу ясностью, что все изменилось. Безвозвратно. Навсегда.
Я пересек черту, за которой не было пути назад. Цена этого рассвета, этой ночи и этого выбора сердца будет страшной. Она придет в виде гнева Мортазарта, негодования Ордена, презрения Оливии, и ужаса в глазах самой Танассии, когда она осознает всю тяжесть совершённой ею ошибки. Цена будет кровью, болью и, возможно, вечной потерей.
Но сейчас в этой тишине с ее теплым и ровным дыханием на моей коже… я был готов заплатить любую цену.
Глава 14. Следы рассвета на его коже
Сознание возвращалось ко мне медленно, как прилив — сначала легкая рябь, а потом волна, смывшая последние остатки сна.
Тепло. Живое, всеобъемлющее. Оно шло от мощной линии его тела, плотно прижатого ко мне сзади. Его бедра были так близко к моим, что я чувствовала даже во сне остаточное, смутное воспоминание его формы внутри меня.
Рука — широкая ладонь, длинные, изящные пальцы — лежала не на животе, а ниже, и кончики пальцев едва касались самого чувствительного места на моем теле.
Другой рукой Дамиан сжимал мою грудь, его большой палец лежал прямо на соске, который затвердел даже под его спящим, неподвижным прикосновением.
Дыхание дампира было ровным, глубоким, горячим в моих волосах. Каждый выдох — медленный, влажный выброс воздуха на мою шею, заставляющий кожу покрываться мурашками.
Я не открывала глаз, потому что боялась, что всё это лишь мираж, хрустальный сон, который разлетится. Боялась повернуться и увидеть в его взгляде холод. Но тело… оно помнило всё до мельчайших подробностей.
Помнило, как его ладонь скользнула тогда между моих ног, когда я лежала на животе, и его пальцы не просто коснулись, а буквально втерлись в нежный, опухший от желания бугорок, в то время как он сам мощно входил в меня сзади.
Помнило, как я кричала в подушку, а он, наклонившись, зажимал мои крики своим ртом, прикусывая нижнюю губу, и шептал хрипло: «Громче, Тесси… Громче…».
Помнило, как до этого, когда я лежала на спине, а он стоял на коленях между моих широко раздвинутых ног и не просто целовал внутреннюю поверхность моих бедер, а вкушал ее, медленно, целенаправленно ведя языком от колена к самому центру, а потом…
Потом его невероятно горячий язык заменил пальцы, и мир перевернулся. Я вцепилась сначала в простынь, потом в его волосы, задыхаясь, а он держал мои бедра, не давая сомкнуть их, и продолжал, пока я не разрыдалась от переизбытка эмоций. Я не умоляла остановиться и не просила больше в одном и том же прерывающемся бессвязном шепоте.
От этих воспоминаний всё внутри сжалось в тугой, горячий узел. Я непроизвольно придвинулась к Дамиану еще ближе и ощутила, как его естество моментально откликнулось на мое движение твердостью.
Дампир издал сонный стон, и его рука на моей груди ожила. Большой палец провел по соску круговым, ленивым движением, а затем надавил чуть сильнее, чем было нужно. Я вздрогнула, и мужчина, все еще спя, притянул меня ближе, так, что я почувствовала каждую выпуклость его мускулистого пресса у себя на спине.
Ладонь на моем бедре сдвинулась на сантиметр выше, и я замерла. Дамиан еще не проснулся, но его действие уже казалось осознанным. Пальцы скользнули вниз, едва касаясь самого сокровенного места, но, не входя, а просто рисуя линию, от которой всё мое тело вспыхнуло огнём, и я, глубоко и надрывно вдохнув, открыла глаза.
Свет в комнате из-за прикрытых ставней казался золотисто-серым и тусклым. Всё вокруг теперь выглядело иначе, нереально…
Я тихонечко отстранилась и повернулась на спину, чтобы убедиться, что сама не нахожусь в одном из своих самых трепетных и запретных сновидений.
Дамиан действительно был рядом и выглядел он таким безмятежным…
Мой взгляд с его лица переместился на торс, а потом на то, что было ниже. Под тонкой простыней просматривался силуэт возбуждённой мужской плоти.
Память услужливо напомнила его вид при лунном свете: длинный, ровный, с темным, аккуратным завитком волос у основания и каплей влаги на конце, которую я, повинуясь неудержимому порыву, слизала, услышав сдавленный, невероятно интимный стон. Тогда пальцы дампира впились мне в волосы, но, не отталкивая, а прижимая к себе и проникая глубже.