Вера Добрая – Зов крови. Обречённые (страница 10)
Но я сдержался. Волевым усилием, каким подавляют бунтующий вампирский голод. Воспитанием. Дисциплиной. И маской безразличного ко всему аристократа, намертво приросшей к лицу.
Что случилось с псами? Эти твари из самых мрачных глубин преисподней вели себя как прирученные болонки. В этом виноват Дрейвен, конечно, с его вечной тягой к сомнительным экспериментам и ненадёжным поставщикам. Мысль о младшем брате добавила новой досады в кипящий внутри котёл.
А потом был её голос. Её слова. И это почти что касание, от которого всё существо вздрогнуло, будто меня хлестнули кнутом из чистого напряжения.
Даже под действием зелья, притупляющего истинную связь, оно отозвалось во мне низким, болезненным гулом.
Воспоминания нахлынули грязной волной: академия и эта девчонка… юная и уже невыносимая, в этом дурацком, не по уставу кожаном платье вместо формы. Её вызывающий взгляд. Её вопросы, ставившие под сомнение всё, от магических аксиом до авторитета преподавателей. Она бесила меня тогда. Бесит и сейчас. И эта связь… Тьма, за что? За какой грех?
Появление Оливии было спасительным якорем, брошенным в бушующее море этих мыслей. Чёткий, понятный, красивый отвлекающий манёвр. Её экипаж, подъехавший ко входу как по волшебству, её имя, доложенное слугой, — всё это было вовремя. Слишком вовремя. И ожидаемо, ведь эта дампирша всегда умела появляться в нужный момент.
Я направился в кабинет, ощущая, как зелье медленно, но верно начинает терять силу. Край обсидианового стола был холодным под ладонями, когда я ждал, опершись на него.
Нужно было успеть.
Пока истинная связь ещё глухо заперта где-то на задворках сознания, а не рвётся наружу огненным вихрем.
Дверь открылась без стука, и так в чужом доме могла войти только она — дочь одного из старейшин Совета, привыкшая пользоваться своим высоким статусом всегда и везде.
— Дамиан, — её голос, низкий, бархатный, прокатился по комнате, смывая остатки напряжения. — Мне сказали, что ты вернулся, но я не поверила, вот и решила взглянуть собственными глазами на того, кто стал почти призраком.
Оливия. Эффектная и безупречная. Жемчужно-белые волосы, уложенные в сложную, но не лишённую дерзости причёску, подчеркивали белизну её шеи и холодную, почти фарфоровую кожу. Платье из тёмно-синего бархата облегало формы, о которых я хорошо помнил. В её тёмно-синих глазах светились знакомые огни — интерес, вызов, обещание.
— Оливия, — я кивнул, не двигаясь с места. — Твои источники, как всегда, оперативны.
Она усмехнулась, приближаясь. Её аромат — ночные фиалки, холодный металл и дорогая пудра — вытеснил из сознания запах ночного сада и диких трав, который почему-то запомнился.
— Обеспокоенная душа всегда начеку, — она остановилась в шаге, изучая меня. — Ты выглядишь… напряжённым. Проблемы с новым приобретением?
Укол был точным и болезненным. Она знала. Конечно, знала. Сети её осведомителей покрывали весь высший свет, включая самые тёмные его уголки.
— Дела, — отрезал я, не желая вдаваться в подробности. Мысль о Танассии здесь, в этом святилище порядка и контроля, казалась кощунственной.
Оливия не стала настаивать, потому что приехала сюда явно не для того, чтобы тратить время на пустую болтовню. Блондинка сделала ещё шаг, и теперь между нами не было ничего, кроме плотного, наэлектризованного воздуха. Её взгляд скользнул по моим губам, потом вернулся к глазам.
— Может, я помогу… расслабиться? — предложила, и в её голосе зазвучали знакомые, манящие ноты.
Зелье ещё действовало и приглушало связь, но не могло заглушить голую простую потребность забыться. Утвердиться. Доказать самому себе, что я всё ещё хозяин своего тела и своих желаний.
Я не ответил. Ответом было моё движение — резкое, стремительное. Схватив дампиршу за талию, притянул ее к себе. Не было нежности, не было прелюдий. Только грубая, отчаянная сила. Мой рот нашел её губы в жёстком, почти болезненном поцелуе, и любовница ответила с готовностью, впиваясь пальцами в мои плечи. Ее тело мгновенно отозвалось на зов инстинктов, прижимаясь и требуя большего.
То, что это было бегство, я осознавал с первой секунды. Бегство от карих глаз, полных дерзкого вызова, в синие, полные знакомой страсти. От непредсказуемости к отточенному, выверенному годами ритуалу.
Одежда оказалась досадной преградой. Бархат, шелк, кожа — всё полетело на пол под тихий звук рвущихся швов и короткий, одобрительный смешок Оливии. Стол опрокинулся с глухим стуком, книги и пергаменты рассыпались по ковру. Нас не волновало ничего. Только жадные руки, жар кожи, прерывистое дыхание.
Я вошел в тело дампирши страстно и отчаянно, будто пытаясь ухватиться за этот момент, как за последнюю соломинку перед падением в пропасть.
Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый ее стон должны были выжечь из памяти другое лицо, другой голос. Я впивался губами в жемчужную шею, чувствуя под языком резкий пульс, но не кусая. Не смея. Даже в этом была предательская мысль: «а та ли это кровь, что должна пьянить меня»?
Оливия была великолепна. Отзывчива, изобретательна и привычно требовательна. Острые ногти впивались мне в спину, а ее шепот был грязным и обещающим. Но чем яростнее я пытался погрузиться в это наслаждение, тем явственнее сквозь него проступала душевная боль, острая, как лезвие.
Совесть. Проклятая, нелепая совесть, о которой я думал, что давно похоронил её, восстала из пепла. Она шептала, что это — предательство. Не по отношению к Оливии. Нет. А по отношению к той самой девчонке, которая сидела, наверное, сейчас в своей комнате и продолжала меня бесить.
Предательство самого факта этой проклятой связи. И ещё более громко совесть шептала о том, что я — трус. Что вместо того чтобы разобраться в этом хаосе, я прячусь в объятиях давней любовницы, как мальчишка.
Ярость на себя подливала масла в огонь. Я стал еще грубее, еще беспощаднее вколачиваться в податливое тело, пытаясь заглушить внутренний голос физической болью или пиком наслаждения. Оливия что-то воскликнула — от удивления или одобрения, я уже не различал. Мир сузился до точки боли и наслаждения, стыда и животной похоти.
Когда всё закончилось, в кабинете повисла тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием. Я лежал, глядя в темноту высокого потолка и чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи.
Удовлетворение? Было. Физическое, глухое, усталое. Но за ним тут же, не скрываясь, выползала пустота и жгучее, ядовитое самоотвращение.
Оливия приподнялась на локте, её белые волосы волной спадали на плечо. Она смотрела на меня с задумчивой, оценивающей улыбкой.
— Определённо, в Недрах тебе было нечем заняться, кроме как копить энергию, — проворковала она, проводя пальцем по моей груди.
Я не ответил. Вкус её поцелуя на губах казался теперь приторным и чужим. Сквозь ослабевающую пелену зелья, где-то в самой глубине, я почувствовал слабый, далёкий укол — будто иглой ткнули прямо в сердце. Это была не боль. Это было… обидное беспокойство. Чуждое, настойчивое, идущее не от меня.
Танассия.
Я резко сел, отстраняясь от Оливии. Истинная связь, как хищный зверь, сорвавшийся с цепи, затопила меня обратно, и вместе с ней вернулось всё — ярость, раздражение, тревога и то самое невыносимое, необъяснимое влечение. Зверь внутри меня тряс мордой, прогоняя остатки забвения и обещая скорую расплату за предательство.
— Дамиан? — в голосе Оливии прозвучала лёгкая обида и недоумение.
— Тебе нужно уходить, — прозвучало резче, чем я планировал, но сейчас было не до любезностей.
Я встал, отыскивая на полу элементы своей одежды. Тело, секунду назад такое послушное и удовлетворённое, теперь было просто оболочкой, полной отвращения и странной, ноющей вины.
Оливия тоже поднялась, но сделала это медленно, с холодным достоинством дракона, которого потревожили.
— Как грубо, — заметила она, уже наполняя голос привычной язвительной небрежностью. — Неужто я так тебя разочаровала?
— Дела, Оливия, — повторил я, не желая выслушивать какие-то упреки в свой адрес. — Благодарю за… визит.
И она поняла, что дверь, которая только что была распахнута, снова захлопнулась. Возможно, навсегда. В её глазах мелькнуло что-то острое — обида, гнев, расчёт, но она лишь кивнула, собирая своё разорванное платье с видом королевы, подбирающей случайно уроненные регалии.
— Всегда рада помочь, — бросила она на прощание у двери. — Передавай привет своей… проблеме.
Дверь захлопнулась, и я остался один среди хаоса, который мы устроили. Запах ночных фиалок и похоти витал в воздухе, смешиваясь с запахом старой бумаги и воска. И сквозь него, всё явственнее, пробивался другой — призрачный, навязчивый запах ночных трав, тлена и шёлка.
Я подошёл к окну, сжав пальцы в кулаки. Бегство не удалось. Оно лишь сделало ловушку, в которой я оказался, ещё теснее. А где-то в другом крыле этого проклятого поместья спала или не спала девчонка, из-за которой всё это началось. И связь между нами, теперь уже ясная и неумолимая, тянулась, как раскалённая нить, напоминая, что от себя не убежишь.
Особенно когда твоё «я» навсегда привязано к кому-то другому.
Глава 12. Пеплом по сердцу
Возвращалась я в свою комнату будто по дну холодного моря. Каждый шаг давался с трудом, в ушах стоял тот самый скрежет — не мебели, нет, а моей души, которая трещала по швам.