Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 67)
— Нет, теперь книг не покупаю. И не читаю. — Павел словно ловил мысли Вадима. — Ты ведь спрашивал про телефон? Я все забываю. Я вчера позвонил почти незнакомой… Это было как чудо.
— Кому позвонил? — У Вадима мелькнула безумная догадка.
— К чему эти подробности? Ты все равно не знаешь. Нет, погоди, кажется, знаешь. Помнишь, я тебя попросил найти мне какого-нибудь хорошего переводчика?
— Виктория? Виктория Эрастовна?
Вадим уже не сомневался. И подумать только: вчера, когда у обоих было занято, они разговаривали друг с другом! Частые гудки оградили их, как забором, от всего мира, от Вадима.
— Ты помнишь ее, да? Я ей очень редко звоню. Только в такие минуты. Тоже, в сущности, одинока. Она ведь развелась, ты знаешь? Сразу после твоего отъезда.
— И что? Зачем ты мне это говоришь? — Вадим снова потерял свою холодную бесстрастность, опять злился и негодовал.
— Я просто вспомнил, что это ты нас когда-то познакомил.
И напрасно, напрасно он это сделал! А сам уехал. И вот его брат, его двойник, его соперник может теперь надеяться на благосклонность одинокой, несчастной, нищей Виктории!
— А почему бы тебе с ней не съехаться? Ты ведь, вроде, не женат. И она сейчас не замужем. Это же несравненно лучше, чем с двумя мошенницами? Не находишь?
Если бы Павел на ней женился, что сделал бы он? Прислал бы им из Америки поздравительную телеграмму? Покончил с собой? Тут же женился бы на одной из своих американских подружек? Приехал бы сюда и увел Викторию? «Не заметил» бы этого события?
Странно, что брат абсолютно не реагировал на открытую издевку, звучавшую в словах и интонациях Вадима. Впрочем, это и полная самопоглощенность. Вадим даже слегка позавидовал несчастьям Павла, его тонкому, столь внятному женскому сердцу неврастеническому невезению, которое дрожащей пеленой окутывает весь его облик, его книги, его заброшенную квартиру.
Но почему же Вадиму все эти годы казалось, что Виктория вела тайный разговор с ним, уехавшим, а не с этим, оставшимся?
— Я думал…
— Да, ты думал?
Нет, Павел точно не замечал ни насмешливого тона, ни раздражения брата! Это было уже не соперничество, нет: Павел безоговорочно сдался, поднял белый флаг. И теперь он говорил с Вадимом, как говорят дети, — без всяких утаек, простодушно, с ощущением, что всем окружающим, и в особенности их близким, интересно знать, что они чувствуют и как живут. Но Вадим не желал такой откровенности! Она была непереносима.
— Я не могу на ней жениться.
— Почему? У тебя проблемы?
Это прозвучало так по-американски, что Вадим поежился, но Павел и это «проглотил».
— Куча, куча всяких проблем! Я не могу жениться, ну, как князь Мышкин не мог, помнишь? Странно, конечно, все кругом могут — женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, а ты один не можешь… Но не в этом даже дело. Мы с ней оба невзрослые, нам с ней вместе лет двенадцать, понимаешь?
Да, Вадим понимал. Павел тут, кажется, совсем рехнулся. Ни слова не спросил о жизни брата в Америке, о Гарварде, о научных занятиях, точно ничто постороннее и чужое его не интересовало. Только эта смута, только эта слякоть, только эти лужи посреди зимы…
Вадим оставил на столе, где лежали вповалку небольшие томики Пушкина, Тютчева и Фета, несколько зеленых купюр и распрощался…
Глава IX
Необходимое и достаточное количество любовей
Он шел быстрым шагом, в сущности, почти бежал по растаявшему слякотному снегу через Смоленскую площадь к Арбату, а оттуда к Китай-городу (он решил пешком добраться до своей гостиницы) и злился, злился. Его идея полной бесстрастности безнадежно проваливалась! И дело было не в провале научных планов, это бы он как-нибудь снес! А в том, что его опять втягивали в сложные, вязкие, безумные отношения. В мир страстей, по-детски жгучих обид, мучительных переживаний, от которых он мечтал отгородиться ледяным заслоном — по примеру умненького андерсеновского мальчика. Ну зачем он навестил Павла? И что теперь делать с тем клубком чувств, которые угнездились в душе? Жалость, ревность, досада, обида…
Из гостиницы он позвонил Елизавете Орловой, хитренькой деловой Лизетте. Отношения с ней складывались вполне по американской схеме и давали чувство мужской полноценности и тайного превосходства, которое американские феминистки только подогревали.
Она была простужена, сидела дома и лечилась народными средствами, в основном чаем с малиновым вареньем. Прозвучала все та же присказка, которая на деле ничему не мешала:
— Ты не тот! Я теперь точно знаю!
— Знаешь точно? Была на спиритическом сеансе? Увидела вещий сон?
— Просто позвонила папашке. Я им целый год, как перебралась в Полинкину конуру, не звонила. Я их всех ненавижу вместе с их квартирой! Как же я благодарна Полинке! Я папашку обожаю, когда он без них. А когда вместе, я его тоже ненавижу! Я его спросила, не помнит ли он соседа, с которым играл в шахматы на даче.
— Со мной он играл. Я почти вспомнил!
— Вот именно «почти». Того, между прочим, зовут Валентином. Он доктор технических наук. Компьютерщик. То, что сейчас нарасхват! Папашка, оказывается, с ним в переписке по Интернету. Мы с этим Валентином одно лето жили рядом в Кратове. У него в Канаде жена-ирландка, сын Степа и голубой пудель. Понимаешь теперь? Ты — не тот!
Лизетта затаилась и ждала. Он знал, чего она ждет. Два-три его слова — и он мог бы стать совершенным и окончательным «тем». А ведь у многих мужчин так и получается — почти от отвращения к устойчивой привычке. И на волне эмоциональной усталости: ладно уж, давай, как там говорится: поженимся, что ли… Он уже видел себя и Лизетту — похорошевшую и почти подросшую, с горделивой улыбкой — вместе на какой-нибудь скучнейшей вечеринке в Бостоне.
— Да, жены-ирландки и главное — голубого пуделя у меня точно никогда не будет! Сдаюсь. Я действительно давно и окончательно — не тот.
Лизетта нервно хихикнула в трубку. Он понимал, что ее мучает, но тут ведь как повезет. Его тоже, случалось, кое-кто мучил.
Тут она ехидно сообщила, что у нее есть две небезынтересные новости. Первая — она носила сундучок на оценку к ювелиру и тот сказал, что это бриллианты, представляешь? Куча долларов, между прочим, — она сможет поехать ну хоть на Мальвинские острова. По радио слышала, есть такие туры: пляжи, купание, гостиницы четвертого и пятого класса…
Вадим нетерпеливо и с долей брезгливости прервал ее мечты: он ненавидел все эти коллективные паломничества, куда бы то ни было, и психология отдыхающего на Мальвинских островах была ему до глубины души противна.
— А вторая новость?
— Вторая? Это о Полинке. Я вчера у нее была на радостях. Между прочим, по дороге и простудилась. Так она теперь все время повторяет: «Макс, Макс, Макс». А прежде повторяла: «Николай, мой Николай». Это, наверное, тот Макс, который в альбоме?
— Не знаю. Не думаю. Мало ли Максов?
Про себя Вадим решил, что в «перемене имени» виноват он. Он напомнил старушке Арендт о каком-то Максе, и этот человек всплыл из глубины ее памяти, заслонив Николая и всех остальных. Вадиму представились снежная равнина и снежные вихри, заметающие далекий, заброшенный деревянный, с кривым заборчиком дом некогда многочисленного семейства Арендтов, где, как смерть у Кощея, вдали от владельца, — таинственно, стыдливо, затаенно сохранялось нечто самое важное, самое ценное…
Лизетта, воодушевленная историей с бриллиантами, впала в какое-то не свойственное ей сентиментальное настроение.
— Я девчонкой думала, что любовь одна и что это на всю жизнь!
— А теперь ты так не думаешь?
Он ее поддразнивал, подначивал.
— И теперь я так думаю! Ты — не тот!
И дерзкая дурнушка в сердцах повесила трубку. Так ему и надо: не будет дразнить гусей! Какой-то очередной «двойник» с полным житейским набором — женой, сыном и собакой — станет теперь не фантастическим, а реальным героем Лизеттиных помышлений. Удостоверить эту «реальность» можно ведь и поездкой в Канаду — полученное «наследство» (в особенности новоявленный сундучок) это позволяет. Только вот та ли она сама для шахматного гиганта? Или он будет в нее удивленно и ошарашенно вглядываться — и не узнавать, не узнавать?!
Досада копошилась в глубине души — на сумасбродную, отбившуюся от рук Лизетту, на мадам Арендт с ее двумя любовями (а ведь дама словно из девятнадцатого века!), на Викторию, которая теперь вечерами, должно быть, перезванивается с его «несчастненьким» неврастеническим кузеном.
У всех людей словно были какие-то потаенные комнаты в отдаленных, занесенных снегом домах, куда они прятали свои «единственные» любови и потом всю жизнь сличали жгучий подлинник с теми особами, которых подбрасывала жизнь.
У Вадима тоже осталось одно сильное мальчишеское переживание, вероятно, повлиявшее на его последующий любовный выбор. Тут не было каких-либо шокирующих фрейдистских деталей детской сексуальности. Все было как-то легче и воздушнее, хотя замешено на чувственности сильной и изощренной. Воспоминание об этом эпизоде приплыло к нему, как только Лизетта проговорила слово «Кратово». Он тут же вспомнил соседнюю станцию «Отдых», где некогда проводила лето мамина сестра, тетя Нина, — а он был послан мамой в гости. Все это происходило, конечно, задолго до того, как Лизеттин «папашка» в Кратове злосчастно проигрывал нахальному чемпиону. Вадиму тогда было… Ну сколько же? Не больше десяти?