Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 66)

И брат, и Виктория с кем-то разговаривали. Обсуждали какие-то свои дела, планы, погоду, здоровье. С ними было все в порядке. Напрасно он всполошился перед поездкой за город.

На улице почему-то таяло. Еще и это! Он хотел суровой и снежной российской зимы, а не подобной неврастенической мерзости. Не этого дождичка пополам со снегом, сереньких, влажных, жалких дней, настраивающих на слезливый лад!

Мокрый снег с дождем тут же облепил его лицо и голову — непокрытую, как было принято в Европе и Америке. Сразу же схватил такси (очевидно, таксист по его виду понял, что этот жадничать не станет), и они понеслись к немыслимой старушке. По дороге остановились у цветочного ларька (Вадим опасливо оглядел двух хмурых продавцов, боясь увидеть Павла), и разорился на три белоснежные розы. Тут же рядом, в кондитерском киоске, купил три большущие коробки шоколадных конфет, чтобы надолго хватило. В прошлый раз он абсолютно не запомнил дом, где теперь обитала Полина Юрьевна. На этот раз он разглядел красивый белый особняк с табличкой при въезде, возвещающей, что это памятник архитектуры XVIII века. Часть «памятника», судя по всему, сдавалась в аренду и была довольно сильно перестроена в духе новорусской разностилицы. Но парадный вход был по-прежнему великолепен. Правда, по русскому обыкновению, входить полагалось не через него, а через узенькую дверцу-щель рядом.

Пожилой угрюмый вахтер с военной выправкой, задобренный небольшой купюрой, пропустил «племянника» в неурочное время (Вадим решил придерживаться версии «племянника», тем более что сам этот племянник был, скорее всего, плодом воображения старушки Арендт). Когда Вадим поднимался наверх по мраморной лестнице, к нему навстречу уже спешили три престарелые грации. Три бабочки, три фрейлины, три прелестных увядающих цветка, три аристократки, изведавшие весь ужас сталинского, хрущевского, брежневского (да и любого!) времени. Но о времени они, казалось, меньше всего думали, погрузившись в стихию детства.

— А мы вас ждали!

Дарья Воронцова кокетливо помахала рукой.

— Мы знали, мы знали, что вы придете!

Татьяна Мещерская схватилась за мраморные перила и присела в полупоклоне. А Полина Арендт в бархатном малиновом платье почти до полу и черном воздушном банте на царственной седой голове ревниво оглядела подружек и сразу же повела своего гостя наверх, в зимний сад. Он едва успел отдать каждой даме по розе и коробке конфет. Розы произвели немыслимый эффект. Дамы сияли. Но цветы Вадим принес с умыслом: ему хотелось навести старушку Арендт на воспоминания. Они уселись под пальмой рядом с бронзовым купидоном, но почему-то не со стрелой, а с кувшинчиком в руке, из которого стекала вода, и Вадим рассказал старушке о поездке в ее загородный дом. Он ветшает. Там ведь давным-давно никто не живет, он правильно понял? Ага, со смертью третьего мужа? А как его звали? Старушка стала перебирать имена и отбрасывать, как скорлупки от орехов: Иван? Алексей? Зиновий? Ах, Николай, и не спрашивай! Сегодня погода такая туманная и в моей голове сплошной туман.

— А кто-нибудь вас тут лечит?

Вадима удивляло, что старушки, — да кажется и все остальные, которых, кстати, было немного, — предоставлены сами себе, а персонал занимается своими делами.

— И не говори, мы так его жалеем, бедного! — Полина Юрьевна сокрушенно вздохнула.

— Кого?

— У нас такой молоденький, хорошенький врач. Прямо как с картинки. Его должны были направить в Стамбул или в этот… Стокгольм — есть такие города? А послали к нам. Он так горюет, Николай, так сокрушается!

Вадим не мог не рассмеяться. Прелестная ситуация: три старушки врачуют сокрушенное сердце молодого олуха — доктора, призванного их лечить.

— Кто такой Макс? — Вадим специально спросил об этом внезапно, надеясь на спонтанный ответ.

Старушка Арендт замерла.

— Что ты спросил, Николай? Я плохо слышу.

Он повторил вопрос.

Полина Юрьевна прошептала про себя это имя, потом взглянула на Вадима поразительно ясными, живыми, глубокими глазами.

— Самый, самый, самый…

Вадим так резко вскочил со скамейки, что бронзовый купидон слегка покачнулся и, казалось, с укоризной продолжал лить воду из кувшина.

— Как самый-самый? Вы же все время твердите о муже! Первом муже. Он у вас, кажется, Николай. И почему вы тогда забрали с собой цветок, подаренный Николаем, а тот, от Макса оставили… оставили?.. Полина Юрьевна, вы не путаете?

Вадим так разволновался, словно от ответа этой полубезумной старушки зависела его собственная судьба.

— Кого же вы действительно любили, черт возьми?

Полина Юрьевна подносила к носу белую розу и глядела с детским недоумением.

— Николай, не волнуйся так! Тебя уже не заберут на войну. Ты, я надеюсь, не попадешь. Моего дедушку забрали… И мужа… С кавказцами…

— А куда он делся — этот Макс? Куда он подевался? Он тоже воевал… с кавказцами?

Старушка на секунду задумалась, лицо ее исказилось, но тут же просияло детской радостью.

— Не будем об этом, Николай. Муж мне всегда говорил: думай о хорошем. Он так умел рассмешить и успокоить!

Вадим понял, что дальнейшие расспросы бесполезны. Да и как разобраться в этих фантазиях, выдаваемых за воспоминания?

Попрощавшись с Полиной Юрьевной, он стремглав сбежал по мраморной лестнице вниз и выскочил в узкую дверь, провожаемый ленивым взглядом «угрюмого стража».

Глава VIII

У кузена

И снова утро в гостинице. За окном зимний сурово-снежный день. Куда бежать? Зачем бежать?

Вадим набрал телефон брата. Он обычно никогда не оставлял сообщений на автоответчике — не любил заочных разговоров, — но теперь решил изменить своему правилу. И вдруг услышал:

— Вадим? — Устало-прозрачный хрупкий голос Павла без тех мрачных басовых ноток, которые так озадачивали Вадима в голосе автоответчика. — Ты в Москве? Приезжай. Я пока дома.

Вадим не стал ничего спрашивать, ничего уточнять, схватил такси и поспешил к кузену, живущему у Дорогомиловской заставы — вблизи известного рынка.

Павел открыл не сразу. Несколько раз переспросил (возможно, плохо слышал или чего-то боялся) — ты, Вадим? Потом взглянул через дверную цепочку, словно размышлял, пускать или не пускать. Но все же впустил, на миг растворив жалкую свою дверь, которая на фоне чуть ли не бронированных дверей соседей казалась совсем не защищенной. Даже кожей не обита.

Первый быстрый оценивающий взгляд — такой, каким Вадим оглядел Викторию в московском метро. Соперничество, так и не изжитое, делало их отношения чуть отчужденными: в детстве Вадиму страстно хотелось не быть таким, как брат, — и отчаянно хотелось быть таким.

Оба почти ровесники, оба филологи, только Вадим занимался зарубежными, а Павел русскими связями Пушкина. Оба гурманы и эстеты, чудаки и оригиналы по меркам людей «дюжинных», как говорилось в девятнадцатом веке.

Один уехал — другой остался.

Как все же Павел побледнел, как осунулся! Щетина на щеках трехдневная, по крайней мере.

— Не брит, прости. — Павел в рассеянности провел рукой по впалой заросшей щеке. — Забыл. Все стал забывать, представляешь? Нужно все записывать.

— То-то я смотрю, ты забываешь отвечать мне по электронной почте.

— Забываю? Ах, да. У меня компьютер сломался. Все не починю.

— А телефон у тебя тоже сломался?

— Телефон?

Павел поднял на Вадима удивительной ясности и чистоты искристые глаза, напомнившие ему глаза старушки Арендт в тот миг, когда та внезапно вспомнила, кто такой Макс.

— Ты о телефоне? Знаешь, я вчера ей позвонил… Мне было очень плохо. У тебя не бывает? Все кажется напрасным. Вся жизнь, все усилия. Ну зачем делать еще какие-то движения? К чему? У тебя так не бывает — в Америке, нет?

Вадим молчал.

— У меня, знаешь, сложные обстоятельства. Работы нет уже несколько лет. Настоящей то есть. Да, я тебе говорил, что наш сектор расформировали? Я последние годы все Фетом занимался, самым ненужным из всех… «Не отходи от меня, друг мой, останься со мной!..» Кому это сейчас нужно? Торговал тут с двумя дамами цветами, но они прохиндейками оказались. Да я и знал. Знал уже, когда ввязывался. Но мне было любопытно. Точно со стороны наблюдал. Лоток прямо тут на Дорогомиловском рынке. Все документы оформлены на меня. Неужели, думаю, так нагло обманут? Я взрослый мужик, кандидат наук, здоровый, высокий… Слушай, я ведь высокий? (Павел словно и в этом уже сомневался.) А они еще молодые и без мужей. Я их жалел даже — в таком водовороте без мужчины! Знаешь, тут был у меня даже какой-то такой интерес, как бы тебе сказать…

— Эротический, что ли?

— Что-то вроде того.

— К обеим?

Вадим не мог удержать усмешки, представив себе духовно утонченного, а физически просто тощего Павла с бледным еврейским лицом, торгующего цветами на Дорогомиловском рынке вместе с двумя мошенницами и вдобавок испытывающего к ним «эротический интерес»…

— Ты не смейся, нет! Я для них тоже был как-то интересен. Сначала… Но они поняли, что мне с ними… Как это? Противно, вот.

— Короче, тебя продинамили и бросили.

— Нет, не думай, вовсе не продинамили. Но это такое, такое… понижение всего того… Ну да, грубые, в сущности, бабы, одноклеточные, жадные, все время врут… И опять нужно искать какую-то работу. Чужую, в сущности.

Все это Павел проговорил в темноте прихожей, не предложив Вадиму раздеться и войти в комнату. Вадиму припомнилось сходное поведение Лизетты — точно в осажденном городе, где утрачены все навыки «нормальной» жизни. Вадим повесил куртку на вешалку и сам прошел в какую-то тоже полутемную комнату, частично зашторенную гардинами. Очевидно, Павел так оборонялся от зимнего ветра, ощутимо дующего от балконной двери. Все было завалено книгами — брат прежде был книгоманом.