Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 34)

Поначалу безумная молча сидела в углу шатра. Юдифь в щель занавеса, — за которым обычно спала, молилась, читала или ела свою скудную еду, — тоже молча, сосредоточенно за ней наблюдала. Потом Юдифь стала выглядывать из-за занавеса, и они начали беседовать, но служанка Ривка, прислушиваясь к этим беседам, мало что в них понимала.

— Почему? — тихо спрашивала Юдифь.

— Иноплеменники, госпожа, — откликалась безумная из своего угла.

— Сколько? — голос Юдифи срывался.

Безумная молчала, потом начинала медленно загибать пальцы. На этот вопрос она, по наблюдению Ривки, каждый день отвечала по-разному. Сначала она загнула три пальца и задумчиво прошептала: «Три». На следующий день, дрожа и волнуясь, показала все десять пальцев и словно бы искала какой-то недостающий, но, не отыскав, опять показала две узкие смуглые ладони.

А через несколько дней Ривка услышала мелодичный тоненький голосок, как у тех птиц, что изображались на судах, приплывающих со стороны Понта. Рассказывали, что птицы эти завораживали своим пением.

— Несчетное количество, госпожа.

— О! — вскричала Юдифь. — Но ведь ничего не бывает без Господнего попущения. Он хотел тебя испытать.

Тут безумная вскочила и прошлась по каменному полу колесом, да так ловко! Вообще разговоры с Юдифью ей явно шли на пользу — она порозовела, осмелела, ела уже не только хлеб и фрукты, но также рыбу, которую по просьбе Юдифи приносила безумной Ривка.

Теперь, затаившись на своем коврике в углу шатра, она, казалось, с жадностью ожидала вопросов хозяйки, но та расспрашивала с осторожностью.

Ривка, которой надоели все эти недомолвки, где-то раздобыла список с хронографа, который составлял местный житель, старец Симеон, запечатлевший в нем и это, некогда потрясшее Ветилую событие. С трудом разбирая витиеватое начертание букв, она теперь зачитывалась полновесным, слегка архаичным описанием того, как иноплеменники «открыли ложесна девы для оскорбления, обнажили бедро ее для позора и осквернили ложесна для посрамления».

Благодаря хронографу безумная сильно выросла в ее глазах. Возможно, его текст войдет в состав священных книг, тогда и о приключившемся с безумной будут читать бесчисленные поколения. Вскоре безумная исчезла. Говорили, что видели ее в труппе бродячих актеров.

Когда кто-то из жителей Ветилуи пристал к актерам, зачем они связались с чокнутой, те были очень рассержены. Здесь все такие, — был ответ, а безумная радостно хохотала, потряхивая тимпаном.

В это время уже всем, кроме бродячих актеров, направляющихся в Ливан, было не до веселья. Навуходоносор, ассирийский владыка, озлившись на соседей за то, что не поддержали его в войне и не считали Богом, послал на местные племена огромное войско во главе с Олоферном. На базарах шептали, что Олоферн — великан с бычьими ногами. Под водительством этого-то монстра были покорены все земли вокруг Иудеи, и перед ассирийцами предстала маленькая нагорная страна, о которой они и не слыхивали. И вновь по базарам забродили слухи. Говорили, что войска Олоферна приближаются к Ветилуе.

Но старейшины города хранили спокойствие, и только воины готовились к обороне, чистили оружие, укрепляли стены.

Но тут вновь по базарам разнесся слух — страшнее прежних. Ривка сообщила об услышанном молящейся в шатре Юдифи. Как всегда по будням, Юдифь была во вретище, бесформенном и бесцветном, бледная, с исхудалым печальным лицом.

— Госпожа моя, мы погибли! — вскричала Ривка. — Кто-то надоумил Олоферна, что Ветилую можно взять без всякого сражения. Нужно только перекрыть источник у подошвы горы, и мы погибнем от жажды! Госпожа, что же будет с нами?

Но Юдифь это известие мало встревожило. Она и так полужила и, казалось, утратила способность ожидать чего-то в будущем, будь то хорошее или дурное. Она и молилась-то по привычке — ей не о чем было просить Бога, и жизнь ей была не мила. Ривка рыдала у полога Юдифинова закутка, а Юдифь недоумевала — стоило ли так рыдать из-за лишних нескольких лет? И такое равнодушие оковало сердце ее, что не жаль ей было ни прекрасного города, где родилась и прожила свою жизнь, ни неповинных жителей. Ведь и себя ей было не жаль. Только бы скорее, — думала она, молясь. Смерть от жажды? Пускай! Какая разница, от чего? Запасы воды в доме были. Но постепенно стали они скудеть. И вот уже Ривка, плача, сообщила, что остался один кувшин речной воды. В тот день весь город наполнился женским плачем, видимо, и у соседей вода кончалась. Тут-то старейшины города, Озия, Хафран и Хармин, объявили, что будут ждать Божьей помощи еще пять дней, а если она не придет, Ветилую придется сдать врагу.

Юдифь узнала об этом решении от Ривки, и оно шевельнулось в ее сердце странным вопросом. Почему старейшины предложили ждать пять дней, а не три и не восемь? Разве можно искушать Бога каким-то человечьим сроком? И не все ли случается по Его воле, минуя хотения людей, которым и они, человеки, сами непонятны, не то что Бог? Вообще-то можно было сообразить, почему старейшины выбрали срок в пять дней — за это время должна была полностью истощиться припасенная горожанами вода, и еще предполагалось, что уже вернется тайный гонец, посланный в Иерусалим для получения разрешения смягчить ритуальные запреты на еду и питье. Но это были человечьи резоны. Божьи же промыслы никому не ведомы. Сознание Юдифи потрясло это ребяческое желание командовать Богом. А Бог сам знал, что ему делать. Он знал, кого утешить и кого спасти. Он был богом обиженных, упавших духом, исстрадавшихся. Тех, кому утром нечего было ждать от наступающего дня, а вечером не хотелось видеть утренний восход. Он мог все, он мог даже ее иссушенное сердце озарить надеждой и ее увядшее тело напоить соками жизни.

Юдифь заснула в эту ночь, как обычно, на скудной подстилке в закутке своего шатра, но обычно ей сны не снились, а тут приснился удивительный сон. Ей приснилось детство, когда все окружающие так восхищались ее красотой, тростниковой гибкостью, смышленостью. Она была самой красивой девочкой Ветилуи и хотела быть самой счастливой, но куда ушли все эти надежды и мечты?

Ты пойдешь, — вкрадчиво нашептывал ей Бог обманутых и разуверившихся, — и сделаешь то, что можешь только ты. И если у тебя получится в течение этих пяти дней, то это я проявил свою благую волю и спас свой народ, а не получится, то… И глазам Юдифи представились потные ассирийские воины, их жадные руки, щекочущие бороды, скользкие жирные губы. И вот уже один, два, три — не хватает пальцев на обеих руках — делают с ней то, что не удавалось ее мужу, и еще, еще бегут, бесчисленные, как песок в пустыне, и жадно, грубо, ненасытно наседают, лапают, мнут, и она кричит, задыхаясь от ужаса и исступления. Пострадать так ради своего народа и Бога, который его испытует? Или просто умереть от жажды вместе со всеми жителями Ветилуи?

С нею ли Бог, она не знала, это нужно было испытать на себе таким чудовищным и беспощадным способом. Но лишь ее деяние могло спасти крепость и неразумных старейшин, ограничивших Бога своим собственным сроком, — это она знала.

Она велела Ривке приготовить праздничную одежду, разделась у себя в закутке, и хотя был недостаток воды, сумела обтереться благовонными настоями трав, втерла в кожу миро и амбру. Затем надела нарядное легкое одеяние и все украшения, перстни и запястья, которые у нее имелись. Войдя в дом и засветив светильники, она поспешила к зеркалу и увидела, что лицо ее бледно, а в волосах много седины. Тогда она натерла щеки соком граната, а волосы обвязала широкой пурпурной лентой. Была ли она теперь красивой? Худущая, одежда болтается как на огородном пугале, скулы обтянуты кожей, волосы с подозрительной сединой, — но темные глаза горят, а драгоценные украшения и благовонные притирания придают ее облику что-то странное и неуловимо дразнящее, словно ее невинность и детское простодушие вступили в спор с этими женскими ухищрениями красоты, опытной и зрелой, загадывающей далеко вперед и рассчитанной не только на любование.

Юдифи хотелось рассказать о своем замысле старейшинам, в особенности Озии, которого выделила за доброту лица, — сказать необходимо было, иначе им с Ривкой не откроют городских ворот и не выпустят к ассирийскому войску. Но уже решившись, она оробела — кто она такая и что будет, если все ограничится персидскими воинами, нашедшими в них с Ривкой нежданную добычу? Тогда она послала к старейшинам Ривку, а до того попросила служанку собрать пригодной для евреев еды — лепешек, вина и масла — дней на пять, не больше.

Ривка все это собрала, поплакала и повздыхала, глядя на странно вырядившуюся хозяйку, и поплелась к старейшинам сообщить, что сегодня ночью они отправляются в стан к Олоферну, дабы свершить угодное Богу. Старейшины были озадачены, но так как и они не знали доподлинно, какими путями ходит Бог, то решили не перечить свихнувшейся вдове. Погибнет так погибнет, а вдруг? И дали приказание открыть ворота ровно в двенадцать часов.

Незадолго до двенадцати Юдифь со служанкой вышли из дому. Одежда на Юдифи была легкой, Ривка совала ей пуховую накидку, но Юдифь ее отбросила — и вот теперь дрожала от вечернего холода, хотя, возможно, это был внутренний озноб. В руках Юдифь несла, помогая служанке, лепешки, завернутые в холстину. Ривка тащила сосуды с маслом и вином, спотыкаясь от тяжести и темноты. Каждый шаг Юдифи сопровождался звоном ее серег и запястий — ассирийцы услышат этот звук и изловят их даже в кромешной тьме. Снять? Но Юдифи хотелось быть красивой. Это было сейчас ее единственное оружие, опасное и для нее самой, обоюдоострое. Она прижималась к Ривке, которая напялила что-то теплое и бесформенное и теперь горя не знала. У ворот их окликнула стража. Тут же стоял и Озия, которого донимали бессонница и дурные предчувствия. Он решил-таки пойти посмотреть на эту странную вдову, направляющуюся в пасть ко льву. Стражник приблизил к лицу Юдифи горящий факел, и Озия был поражен внезапно открывшейся красотой ее лица. Он-то помнил ее блеклой дурнушкой, вечной постницей. Было не до приветствий и разговоров. Юдифь все сильнее дрожала и хотела только одного — скорее попасть в ассирийский стан. Озия, освещенный факелом, махнул двум стражникам рукой, и те, посмеиваясь, открыли скрипучие ворота и сразу же после выхода женщин затворили. Один из стражников свесился со стены и посветил женщинам факелом. Оба стражника и Озия неотрывно смотрели, как две женские фигурки спускались с горы, пересекали долину и затем скрылись в темноте. Озия вдруг подумал, что ни за что не отпустил бы туда свою юную племянницу. Детей у него не было, и эту племянницу он любил как дочь. Потом стражники обсудили внешность Юдифи и служанки. Обоим служанка понравилась больше. Стали прислушиваться — не раздадутся ли женские крики. Но все было тихо. Озия еще побродил вдоль ворот и вернулся к себе в дом, но спалось ему в эту ночь плохо. Прошел первый день назначенного старейшинами срока.