Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 33)

Клара произвела настоящий фурор. Правда, первого места ей все-таки не дали. Кто-то из жюри сказал, что у нее «мало мяса», кто-то отметил чрезмерную «вогнутость фигуры», кому-то не понравилась царапина на коленке.

Неистовая англичанка одержала совсем иную победу. Мгновенная страсть неаполитанского короля была столь сильна, что он увез англичанку прямо с конкурса, как утверждают, завернув ее в свой роскошный шелковый плащ. Таким неожиданным образом эмигрантские планы Гвидо были сорваны.

В Неаполе Клара построила обсерваторию, где продолжила ученые занятия с мессером Бруно и другими столь же славными и почтенными мужами.

Месть дамы

У одной прекрасной и нежной синьоры, славящейся своими художественными талантами, разболелись зубы, и она решилась пойти в одну из тех клиник, которые разбросаны, как грибы, по всей Италии усилиями славного дома Висконти, отпустившими на них средства, хотя и явно недостаточные.

Случилось так, что зубной врач на время отлучился и даму попросили подождать его в кабинете хирурга, который в это время отсутствовал. Внезапно дверь кабинета отворилась, вбежал испуганный молодой хирург, а за ним — человек десять студиозусов во главе с мессером Чезаре, известным по всей Италии медиком, занимающим высокое положение при дворе. Это был громадный мужчина с громовым голосом и черной бородой. Дело в том, что жалобы на медицину стали повсеместно столь многочисленны, что ученый муж решил сам проверить положение дел и явился без предупреждения в первую попавшуюся клинику, прихватив с собой учеников. Хирург, который в тот день с утра выпил слишком много вина, чтобы хорошо помнить, что с ним было минуту назад, да еще вконец перепуганный, — принял даму за свою предыдущую пациентку — булочницу, жалующуюся на боли в боку. Усевшись в кресло, он раскрыл свои последние записи и зачитал мессеру Чезаре симптомы болезни больной. Но поскольку хмель еще не выветрился, язык хирурга заплетался, что страшно взбесило мессера и рассмешило учеников.

Взглянув в записи хирурга, мессер обнаружил несколько грамматических ошибок в латинских терминах и решил тут же на месте проэкзаменовать проштрафившегося лекаря. Он кивнул двум своим ученикам, те поставили в центре кабинета лежак и уложили на него прекрасную синьору, которая тщетно пыталась объяснить, что у нее болят зубы. Нежное создание пыталось даже кусаться, но ученики грозного Чезаре столь боялись его гнева, что предпочли скорее быть покусанными, нежели ослушаться его приказаний. Затем последовал приказ двум другим ученикам — и вот уже бедная дама была освобождена от чудесного, с величайшим вкусом подобранного наряда и предстала перед лекарями в качестве живого медицинского пособия. Мессер Чезаре тыкал в какой-нибудь ее член, а провинившийся хирург прерывающимся голосом под громкий смех студиозусов называл мускул, сочленение или кость. Попадал он, как правило, пальцем в небо. Наконец мессер Чезаре убедился в полном невежестве хирурга и пинком в зад вытолкнул его из кабинета, а своим ученикам предложил самостоятельно поставить диагноз больной. Каждый из них подходил к даме и ощупывал ей левый бок, на боли в котором она якобы жаловалась, а затем высказывал свои предположения. Тут были все болезни, включая и ту таинственную болезнь, которую юный Марк Дипсидо завез недавно в Италию из Южной Африки. Наконец к даме подошел сам Чезаре, присел возле дамы, тщательнейшим образом ее ощупал и важно сказал, что не находит у нее никакой болезни.

— Молодцом! — захохотал доктор и похлопал даму по животу. — Все в порядке. Можете идти. — С этими словами он поднялся и вышел из кабинета, а за ним поспешили ученики, едва поспевая за рысцой учителя.

Бедная синьора забыла, что у нее болели зубы, так сильно в ней было негодование. Она негодовала на себя, на хирурга, но больше всего на мессера Чезаре, устроившего этот чудовищный экзамен. Она могла, конечно, встать и уйти, но ее останавливало чувство приличия и нежелание оказаться в еще более глупом положении. Она предпочла подчиниться нелепым обстоятельствам, но гордость ее была уязвлена. Дама была несравненной красавицей, однако ни один из студиозусов этого, по всей видимости, не заметил. И самое нестерпимое — этого не заметил сам мессер, задававший тон.

Женщины, как известно, хитры и коварны. И вот прекрасная синьора задумала отомстить высокомерному лекарю, который отнесся к ней как к неодушевленному бревну. Теперь всеми мыслимыми и немыслимыми способами она старалась попасться на глаза мессеру Чезаре, а так как желание женщины — желание Бога, добилась в конце концов того, что рассеянный лекарь стал не только различать ее в толпе красавиц, но и воспылал к ней безумной страстью.

И вот однажды она послала Чезаре записку, что готова принять его у себя. Тот, бросив все дела, прилетел к ней, что называется, «на крыльях любви», так как совершенно не ожидал благоприятного ответа. Дама без слов показала ему место, где можно было немедля раздеться, и велела следовать за ней, но повела его не в опочивальню, как ожидал влюбленный лекарь, а в керамическую мастерскую, расположенную в противоположной части дома, где она обычно занималась со своими ученицами искусством обжига и раскраски глины.

И вот когда грозный лейб-медик, а теперь покорный влюбленный думал, что входит в опочивальню прекрасной донны, он вошел вслед за дамой в керамическую мастерскую, где десять прилежных учениц, предупрежденных своей учительницей, уже приготовили листы, чтобы делать наброски с обнаженной натуры.

Остолбеневший лекарь хотел было бежать, но прикинул в уме, что раз уж он оказался здесь, то лучше притвориться обыкновенным натурщиком и избегнуть скандала, где звучали бы настоящие имена и звания. Целый час стоял гордый лейб-медик на постаменте, поджимая озябшие ноги, а юные синьорины, высунув язык, штриховали и обводили контуром на листах его, надо отдать мессеру должное, осанистую и представительную фигуру. Единственное, что смущало учениц, это зеленые шелковые носки, которые этот неудачливый любовник не успел снять и в которых шел по паркетному полу, боясь простуды. Некоторые синьорины так и изобразили его в носках, а потом общий абрис своей фигуры и эти зеленые носки мессер Чезаре узнавал на покрытых яркой глазурью изысканных вазах и кувшинах. Эти изделия он скупал и прослыл тонким знатоком и коллекционером керамики.

Говорят, что после всего происшедшего сердце дамы несколько смягчилось и мессеру была предоставлена возможность вновь благоговейно созерцать то, чего некогда он попросту не заметил.

Юдифь и судьба

Манассия умер во время жатвы ячменя от солнечного удара, и все думали, что Юдифь затворилась от скорби по мужу. Перестала жить в своем роскошно убранном доме, а велела построить на крыше нечто вроде шатра — летом он раскалялся на солнце, а зимой и весной его мочили дожди и трепал ветер. Но ей было все равно. Она почти умерла. Когда жив был муж, она тоже почти уже не жила, — но положение обязывало, и она делала вид, что живет, и улыбалась соседкам, когда шла за водой к источнику. А они смотрели на ее фигуру — еще не? Она нарочно надевала просторные развевающиеся наряды, чтобы соседки оставались в неведении; тогда эти наряды были цветными, из яркого нежного виссона, теперь же, живя по будням в шатре и погрузившись в дремотное оцепенение, она одевалась во вретище. Она была меньше всех малых и обездоленнее самых обездоленных. По древнему закону на ней, бездетной, должен был жениться ближайший родственник мужа.

Родственники у того были, но каким-то образом всем удалось уклониться от этой обязанности, благодаря ли богатству, хитрости или связям, — Бог весть.

Один из них навестил ее, когда она в серой ветхой рубахе молилась, склоняясь лицом к каменному полу, даже не покрытому циновкой. Молясь, она случайно увидела, как сквозь щель приоткрытого полога мелькнули чьи-то быстрые глаза. Потом служанка сказала, что это был родственник мужа — Ефрем. Больше он не заходил, видимо, тоже сумел откупиться. Юдифь была вдовой и оставалась девственницей — это было ее ужасной, постыдной тайной. Манассия же, дородный, суровый, малословный, когда был жив, относился к ее девству спокойно — ну и что? Не получается, и не нужно, значит, такова Божья воля; он любил толковать религиозные книги и пировать по субботам с родственниками. Жены он почти не замечал и словно бы осуждал ее за что-то. Она действительно очень боялась в первую ночь, и во вторую, и в третью. А через несколько лет она стелила себе в небольшом чуланчике под лестницей. Ей пришлось распустить почти всю прислугу, чтобы не болтали, осталась только самая преданная — Ривка, ее ровесница, но полная, веселая, с сильным низким голосом и изворотливым умом — ее противоположность.

Ривка и привела к ней в шатер одну полубезумную девицу, за которую некогда заступился родственник Юдифи, теперь скончавшийся. Говорили, что он ранил ножом ассирийца, приехавшего в Ветилую торговать финиками. Безумная узнала в торговце одного из своих оскорбителей, и родственник, случившийся на базаре, всадил в ассирийца нож с драгоценной рукояткой.

Потом собрался суд, но родственника Юдифи оправдали, поговаривали, правда, что это влетело ему в копеечку. А безумная пользовалась с тех пор гостеприимством семейства Юдифи.