Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 32)

Музей доктора Мейера она сберегла и даже добавила к нему экспонаты, касающиеся юного Натана, который, по доносящимся из Англии слухам, тоже стал знаменитым на весь Альбион лекарем.

Некоторые пизанцы надеются, что этот музей будет восстановлен и слава двух знаменитых гипнотизеров-врачевателей вновь овеет городок, ставший некогда их временным пристанищем.

Гвидо и англичанка

Венеция, как известно, славится своими карнавалами. Но венецианцы — народ привередливый, к тому же в те времена, о которых идет речь в нашей новелле, над городом нависла угроза чумы, эпидемия которой уже вовсю разгоралась, скрываемая медиками и чиновниками, боящимися разъяренной толпы. Вот почему управители города не жалели средств, чтобы провести карнавал как никогда пышно. Среди намеченных мероприятий было и такое новшество, как конкурс красавиц, на который допускались прекрасные дамы не только из Италии, но и из других мест. К слову сказать, в том году приток гостей в Венецию сильно оскудел — слухи о чуме неведомо как достигли ушей чужеземцев быстрее, чем самих венецианцев.

Тем не менее конкурс был объявлен, и к его устройству и проведению был привлечен и блистательный Гвидо Латино. Гвидо был адвокат, оратор, актер, литератор, ювелир, медик. Короче, трудно было найти в Венеции человека более разностороннего и живого. К тому же он был хорош собой, ловок, остроумен, нравился дамам и пел под балконами прекрасных венецианок замечательные серенады собственного сочинения. Одно омрачало жизнь Гвидо — необходимость жить в Венеции. Воспетый многими несравненный город был для Гвидо издавна ненавистен. К тому же перспектива чумы, о которой, благодаря своим связям, Гвидо узнал одним из первых, а также недостаточное признание его талантов соплеменниками, для которых Гвидо был «свой парень», а следовательно, ни на что не претендовал, — заставляли его буквально жаждать отъезда. Но выехать из Венеции в те времена было чудовищно трудно — повсюду стояли военные посты, охраняющие морские въезды и выезды. Дож Венеции вовремя сообразил, что сделай он выезд свободным — и Венеция опустеет.

В разгар подготовки карнавала Гвидо получил послание от своего английского друга Майкла, с которым вместе учился в Болонском университете, что в Венецию направляется родственница Майкла, дама в высшей степени тщеславная и с фокусами, но не вредная и не самая большая дура на свете, хотя в некотором отношении набитая дура.

Майкл просил друга помочь Кларе (так звали родственницу) устроиться в гостинице и вообще немного за ней «присмотреть», так как едет она без компаньонки. Из этого замечания Гвидо сделал вывод, что дама не замужем — иначе ей не нужна была бы никакая компаньонка, а «присматривал» бы за ней ее собственный муж.

Гвидо ухватился за приезд неведомой Клары как за неожиданную соломинку, подброшенную ему фортуной. Он уже представил себе изысканную и томную англичанку, словно сошедшую с портрета Ван Дейка. Влюбиться в такую даму не составит никакого труда, а что сама англичанка не устоит перед напором Гвидо — у него не было ни малейшего сомнения. Женатому же на англичанке Гвидо не страшен будет никакой таможенный заслон.

Дама должна была прибыть на корабле, и Гвидо, облачившись в самый роскошный свой наряд, где все дело было в некоторой нарочитой мешковатости одежды — последнем крике венецианской моды, — отправился на пристань и высмотрел в толпе приплывших из Альбиона множество вандейковских дам. Увы, родственница Майкла в их разряд не входила. Она сама его окликнула громким хриплым голосом и помахала громадным зонтом, который не выпускала из рук.

— Будет дождь, — первое, что она сказала на берегу Венеции, и самое удивительное, что к концу этого безоблачного летнего дня дождь действительно пошел.

Англичанка была высокой, костлявой, с птичьим носом, малюсенькими настороженными глазками и рыжими волосами, которые она не прятала под тонкой золотой сеткой, как прекрасные венецианки, а уныло распускала по обе стороны худых бледных щек. К тому же Гвидо подозревал, что она немолода, хотя известно, что возраст дамы — проблема для мужчины неразрешимая. Каково же было удивление Гвидо, когда он обнаружил, что и его прекрасные внешние данные англичанкой не оценены — она предпочитала его обществу общество скучнейшего престарелого астронома Бруно, с которым неведомо как свела знакомство.

Видя такое невнимание, Гвидо решил обольстить даму каким-нибудь иным способом, благо был он большой искусник в науке обольщения. Он хорошо помнил о непомерном тщеславии гостьи, о котором предупредил его Майкл.

Но чем могла тщеславиться Клара? Жуткая дурнушка, в Англии она, видимо, считалась дамой не самого последнего разбора и тщеславилась красотой, которой, по твердому убеждению Гвидо, у нее не было ни на грош.

Проницательный Гвидо по собственному опыту знал, сколь сильная страсть — тщеславие и сколь тщательно оно скрывается от посторонних.

Гвидо был одним из главных устроителей конкурса красавиц и мог составить англичанке протекцию в этом форуме дамского тщеславия, дабы она, вернувшись к себе на остров, могла сказать, что покорила блистательную Венецию. Победа на конкурсе красавиц, по убеждению Гвидо, должна была растопить сердце жестокой Клары, которая к красоте, обаянию, учтивости своего чичероне не проявляла ни малейшего интереса. Беда заключалась в злосчастной некрасивости Клары. Она была классическая дурнушка, и это сразу должны были увидеть все члены жюри, которых Гвидо хорошо знал.

Тогда-то он исподволь начал их обработку — кому-то обещал хороший куш, кому-то так восхвалял несравненные прелести Клары, что тот, сбитый с толку, собирался заранее отдать ей пальму первенства, какие бы роскошные и цветущие девы эту пальму у нее ни оспаривали.

Но нужно было еще уломать Клару, ведь та, как это обычно и бывает, всячески скрывала свое тщеславие и делала вид, что абсолютно не интересуется тем впечатлением, которое производит. Гвидо вовремя понял, что о конкурсе красавиц заикаться вовсе не следует, и просто пригласил Клару на представление, где будет много «звезд». Это метафорическое словоупотребление тогда только входило в итальянский язык.

Клара итальянский понимала с некоторым усилием, но при слове «звезда» обрадованно кивнула и даже одарила Гвидо улыбкой.

Наряды англичанки были в ужасающем состоянии, но не это угнетало Гвидо. По условиям конкурса прекрасные претендентки на звание первой дамы Венеции должны были соревноваться в красоте, как античные Венеры, без нарядов. Это было тоже нововведением венецианского конкурса, с помощью которого устроители предполагали привлечь внимание как простонародья, так и самой верхушки знати. Билеты на конкурс были раскуплены мгновенно, а сам неаполитанский король должен был явиться инкогнито, хотя все и всегда узнавали его внушительную фигуру.

В день проведения конкурса к Кларе прибыл чем-то страшно взволнованный мессер Бруно, потрясая перед ней какими-то манускриптами и выкрикивая имя Аристотеля. Клара тоже взволновалась, кончик носа у нее покраснел, щеки порозовели, на каждого «Аристотеля» Бруно она выкрикивала «Коперника», и Гвидо не стоило никакого труда погрузить этих двух оживленно беседующих людей на гондолу и повезти к Дворцу Сатурналий. Там он поместил англичанку и мессера Бруно в отдельном пышном покое, непосредственно выходящем в Зал Сатурналий, и стал размышлять, как заставить Клару продемонстрировать толпе свое тощее тело.

Но недаром Гвидо считался человековедом. Войдя в покой к англичанке и мессеру Бруно, погруженным в беседу, он понял, что даже если сейчас начнется наводнение и покой зальет вода — эти двое ничего не заметят. Он сделал знак служанкам, и те, хорошо обученные и поднаторевшие во всяких делах, тихонько подошли к даме и, кружась вокруг, словно в танце, стали незаметно и деловито украшать даму — то есть снимать с нее довольно-таки уродливую, на вкус венецианок, одежду.

В покое было душно, Клара обмахивалась одним из манускриптов мессера Бруно, пила фруктовый напиток и благодарно улыбнулась служанкам, которые столь ненавязчиво и кстати облегчали ей жизнь. Престарелый мессер Бруно, опустив голову и словно разглядывая узор на ковре, что-то упорно отрицал, Клара настаивала на своем, горячилась, давилась напитком и потрясала в воздухе руками, что облегчало служанкам их занятие. Дама была уже почти готова к конкурсу, когда мессер Бруно, подняв голову, кинул слегка обескураженный взор на собеседницу, громко и хрипло ему что-то доказывающую. До Гвидо доносились гирлянды имен: Коперник, Галилей, Кузанец… Тогда Гвидо, который в полной мере наслаждался происходящим, незаметно показал оторопелому астроному на выход, ведущий в Зал Сатурналий. Тот поспешно ретировался, не зная, как истолковать необычный вид дамы, и испытывая непреодолимое желание вернуться и продолжить с ней ученый диспут, никогда еще не бывший столь горячим. Не менее сильное желание подобного рода испытывала и англичанка, у которой в запасе оставался самый сильный аргумент.

Служанки едва успели подготовить даму к выходу, когда, обезумев от нетерпения, Клара выскочила из покоя и побежала в поисках астронома. В эту минуту грянула музыка, раздвинулся тяжелый занавес с гербом Венеции — львом, и неистовая англичанка в клубке развевающихся рыжих волос, потная, возбужденная, похожая на дикую кобылицу, выбежала на сцену, где уже застыли в томных позах нагие Венеры, на миг приостановилась, ища глазами мессера Бруно, и заметив его в другом конце кулис, куда он был поставлен предусмотрительным Гвидо, ринулась к нему, потрясая худыми руками и выкрикивая свой главный аргумент. Зал ревел от восторга, а неаполитанский король велел срочно выяснить, кто эта норовистая особа.