Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 31)
Художник точно боялся, что Генрих его прервет, и говорил без передышки.
— Она жива?
— Что? Что вы сказали?
— Юля жива?
— Уж не думаете ли вы, что я… Я иногда приходил. Тут хорошо работается. Послушайте, вам что — негде переночевать? Я бы пустил, но нет чистого белья. На простыне какие-то бурые пятна, точно и впрямь кого-то тут… Я-то сплю на полу, на коврике, так прохладнее. Езжайте в Исландию. В Исландии вы ее найдете. Только трудно оформить визу…
…Во сне — в том убегающем, серебристо-сером и черно-красном, вспыхивающем огнями ночных светлячков сне — он снова увидел себя и ее, пересекающих горный перевал. Лошадь устала, но они боялись спешиться. Она сидела сзади, у него за спиной и по-детски держалась за его шею.
Боялись спешиться, потому что они друг друга узнали. Он узнал ласковое движение ее огрубевших от стирки чужих нарядов рук. А она узнала его затылок, его курчавую голову, к которой в юности шутливо и ласково прикасалась. И оба знали, что никакие клятвы, данные им этой огрубевшей и поблекшей в неволе девушке, их не спасут. Он искал в чужих краях сестру, а нашел единственную, драгоценную…
Они оба боялись спешиться, и красное солнце вставало над горами знаком предостережения, но и знаком страсти.
Куда он ее вез?
В опустевший, притихший дом отца? В севильский монастырь? В свой, существующий пока только в воображении дом? Он и сам не знал…
ТЕМЫ И ВАРИАЦИИ
ИТАЛЬЯНСКИЕ НОВЕЛЛЫ
Дама и гипнотизеры
Славный город Пиза был в свое время известен не только Пизанской башней, но и замечательным лекарем-гипнотизером, мессером Мейером, который исцелял своим искусством всю округу. Многие, в особенности дамы, столь уверовали в могущество сего ученого мужа, что заказывали живописцам его портреты и потом исцелялись от различных болезней, глядя на эти, чаще всего довольно топорные изображения. Некоторые уверяли, что портреты доктора снимают зубную и головную боль, помогают при бронхитах, плевритах, катарах и даже при той таинственной болезни, которую юный Марк Дипсидо завез из Южной Африки, успев ею заразить в Пизе большое число заблудших особ мужского и женского пола.
Поэтому можно себе представить, сколь популярны были приемы у самого чудесного лекаря, на которые допускались лишь люди, особо отмеченные благородством, знатностью, а то и простой удачливостью или даже настырностью.
Надо сказать, что доктор предпочитал принимать больных в собственном скромном кабинете, не снисходя до визитов даже к самым именитым и высокопоставленным жителям Пизы. При этом был он не сребролюбив, вел жизнь умеренную и скорее отшельническую, не состоял ни в каких Партиях и не увлекался пирами. Все это вместе вызывало столь бешеную зависть представителей его профессии, что если бы зависть могла материализоваться, то доктора немедленно убило бы разрядом ненависти чудовищной силы. Но так как одной зависти для этого все-таки пока недостаточно, коллеги, каждый поодиночке и все вместе, постоянно судили-рядили, как извести проклятого врача.
Была в Пизе одна знатная дама, молодая и прекрасная собою вдова, которая буквально помешалась на гипнотизере и устроила в своем дворце нечто вроде музея, где собирала и хранила как реликвии все, что относилось к доктору Мейеру. Тут были его многочисленные портреты, как принадлежавшие кисти известных художников, так и за грош купленные на базаре, чашка с отколотой ручкой, из которой он по утрам пил какао, кожаный футляр от его окуляров, выброшенный за ветхостью, и другие мелочи быта, с большим трудом и тщанием ею собранные. Усердие дамы заходило столь далеко, что она даже составила его генеалогическое древо, восходящее прямехонько к праотцу Моисею, что, к слову сказать, еще более распаляло недоброжелателей доктора, не терпевших инородцев.
Дама была глупа, хороша собой, экзальтированна. Вот ее-то и решили использовать местные лекари для сведения счетов с собратом. В особенности усердствовал некий Чумакино, прозванный так по названию болезни, на которой он специализировался и с которой тщетно боролся.
У гипнотизера Мейера был помощник, племянник, несколько на него похожий — такой же рыжебородый и огнеглазый, но, в силу более молодого возраста, не отличающийся Мейеровой сдержанностью и рассудительностью. Этим-то сходством внешнего и различием внутреннего решили воспользоваться Чумакино и компания.
Надо признаться, что экзальтированная дама видела Мейера лишь издалека, когда он, прорываясь сквозь толпу страждущих, шел в свой дом, да на портретах, весьма вольно трактующих внешность лекаря. Поэтому, когда Чумакино устроил ей прием у «самого мессера» и она, войдя в кабинет, обнаружила рыжебородого, стройного и живого человека, то ничуть не усомнилась, что перед нею сам чудесный лекарь. Его молодость ее приятно удивила. На самом же деле это был племянник Мейера — Натан.
Лжедруг доктора Мейера Чумакино успел шепнуть Натану, что пришедшая дама без ума от него, и при этом столь многозначительно мигнул, что род болезни дамы не оставлял никаких сомнений. Тот же Чумакино постарался, чтобы в кабинете доктора Мейера за портьерой скрылись в этот вечер двое слуг, которым было приказано тщательнейшим образом следить за тем, что там происходит, и, в случае чего, свистеть в свистки, которые были им для этой цели специально выданы.
Натан усадил даму в мягкое, обитое зеленым бархатом кресло, положил ей на голову руку, что-то быстро прошептал и мгновенно усыпил. Тогда он встал возле дамы, скрестив руки и наклонив голову, и начал задавать вопросы:
— Вы меня действительно любите, госпожа?
— Люблю, — откликнулась спящая дама.
— Вы чего-нибудь от меня хотите?
— Не знаю, — отозвалась дама.
— Вы желаете мне добра?
— О да! — воскликнула дама.
Натан внимательно посмотрел на спящую, задержался на прелестном, пылающем пунцовым румянцем лице и вышел из кабинета. Через минуту он вернулся туда с Мейером, который отдыхал у себя в покое за чтением «Песни песней».
— Послушайте, дядя, — сказал он. — Я впервые верю, что меня любят. Эта дама призналась в любви ко мне, находясь в гипнотическом состоянии, когда солгать невозможно. Она сказала, что любит, что не заинтересована в моих деньгах и желает мне добра. Если не возражаете, я на ней женюсь.
Доктор пристально взглянул на спящую в кресле даму, подошел к ней ближе, положил ей руку на голову и сказал тихо и отчетливо:
— Я доктор Мейер. Вы меня любите, дитя?
— О да! — ответила спящая дама.
— Вы хотите моих денег?
— О нет! — откликнулась дама.
— Вы желаете мне добра?
— От всего сердца! — воскликнула дама.
Мейер взволнованно прошелся по кабинету и тихо сказал племяннику:
— Видимо, она приняла тебя за меня. И если это так — я на ней женюсь!
Тут оба перешли на непонятный для сидящих за портьерой слуг язык, бурно жестикулировали, спорили, над чем-то громко смеялись и гневно вскрикивали, толкали друг дружку локтями — словом, вели себя как совсем обезумевшие люди.
Наконец оба вспомнили про спящую даму, но висевшее в кабинете громадное венецианское зеркало показало, в каких растерзанных и взлохмаченных субъектов они превратились после своей беседы. Оба скрылись в своих покоях, двери от которых находились по обеим сторонам кабинета, чтобы через некоторое недолгое время предстать перед правдивейшей и прекраснейшей госпожой в полном великолепии своих рыжих бород и бархатных одеяний.
А в это время слуги Чумакино подкрались к спокойно и сладко спящей в кресле даме, видящей во сне своего единственного Мейера, и сняли с нее все до нитки. Впрочем, не совсем все. Они оставили на голове дамы жемчужную диадему, а на ногах сапожки тончайшей кожи, отделанные драгоценными камнями — дар из Московии. Хитрые слуги были хорошо проинструктированы и знали, что получат от Чумакино гораздо больше стоимости сапожек и диадемы. В алчность же доктора Мейера, польстившегося на богатые сапожки, никто бы не поверил.
Нет, слугам нужно было создать впечатление гораздо более гнусных замыслов нечестивых гипнотизеров! Торопясь и подгоняя друг друга, они перенесли безмятежно спящую синьору с кресла на стоящее в углу кабинета ложе, покрытое пурпурной шелковой тканью, и постарались придать ей позу одной из тех прелестных и соблазнительных Венер, изображением которых столь славятся итальянские живописцы, в особенности маэстро Тициан.
И вот когда оба гипнотизера, Мейер и его племянник — один во всем блеске мужественной зрелости и силы, другой — сияя утонченной грацией и свежестью юности, — появились в кабинете, они узрели совершенно нагую даму, в сладкой дреме раскинувшуюся на пурпурном ложе. Оба застыли на миг пораженные, затем каждый поспешил прикрыть даму первой попавшейся тряпкой от взоров соперника. Была срочно вызвана служанка, одевшая даму в какую-то свою одежонку — одежда дамы бесследно исчезла. Впоследствии именно эта служанка была главной свидетельницей на судебном разбирательстве, посвященном гнусному преступлению Мейера и его племянника.
Выведенная Мейером из гипнотического сна дама, увидев на себе чужую одежду, тут же упала в обморок, а когда очнулась, ни Мейера, ни его племянника в кабинете не было — их увела полиция, привлеченная громкими свистками слуг.
Мейеру и его племяннику Натану в скором времени удалось эмигрировать в Англию, где Мейер получил звание пэра, титул сэра и поместье в Йоркшире. Прекрасная дама перенесла шумный скандал, на улице на нее показывали пальцами. Она тщетно пыталась вспомнить, что же в действительности было в кабинете чудесного лекаря — и не могла. Это ее страшно огорчало, потому что временами ей казалось, что она так и проспала свое счастье.