Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 35)

Юдифь остановилась, подождала замешкавшуюся Ривку, поклажа которой была тяжелей и неудобней, и прошептала:

— Я бы вернулась, Ривка. Мне страшно. Куда мы?

— Да что ты, госпожа, — забасила Ривка, — ворота на запоре, мы не войдем. Отсидимся где-нибудь ночку, поедим лепешек и вернемся.

Юдифь бормотала сомнамбулически — какая гордыня! Какая неслыханная гордыня думать, что Господь захотел осуществить свою волю через тебя. Жить незаметно, ничтожнее всех ничтожных, не желать, не выделяться, стелиться травой — но жить, в убожестве, горестях, несчастье, болезнях, но жить…

— Госпожа, отсидимся ночку и вернемся, — подбадривала Ривка и внезапно выронила из одной руки сосуд с маслом, а из другой мех с вином — к ним подъезжали два всадника, едва заметные в ночи. Быстро спешились, что-то проговорили на своем языке, подошли ближе и минуты две молча смотрели на женщин, явно недоумевая. Потом один быстро вскочил на коня, что-то на скаку выкрикивая спутнику, Юдифь с Ривкой застыли от испуга и неожиданности. Ривка первая опомнилась и кинулась бежать.

Ассириец, невысокий и косолапый, бросился за ней. Издали послышался басистый, словно увещевающий Ривкин голос, вдруг возвысившийся до крика и площадной брани, которую Юдифь даже не совсем понимала. Она оцепенело стояла и молилась — пусть свершится то, что Ты задумал. Пусть будет так, как Ты пожелаешь. Маленький и косолапый внезапно подкатился к ней из темноты и неловко схватился за край легкого наряда — нежная ткань с треском разодралась, Юдифь ахнула и, оступившись, упала в теплую песчаную ямку.

«Да будет воля Твоя», — успела она подумать, лишаясь чувств, а когда очнулась, кто-то держал над ней светильник. Ее осторожно подняли и посадили на повозку, причем серьги и запястья бренчали в такт шагам несущих. Рядом оказалась и Ривка, положившая в повозку не только сосуд с маслом и мех с вином, но и холстину с лепешками, которую выронила Юдифь.

«Что же было?» — мучилась Юдифь и даже боялась смотреть на Ривку — так ей было неловко. Уже светлело, когда их привезли к большому темному шатру и зна́ком велели выходить. Еще в повозке Юдифь заколола порванный кусок наряда драгоценной булавкой. Выходя, она все же оглянулась на Ривку: та казалась бодрой и даже темный и бесформенный ее наряд не очень извозился. Юдифь пошла вперед, служанка понесла за ней поклажу со съестным.

Двенадцать прислужников со светильниками стояли в переднем отделении шатра, и Юдифь, ослепленная светом, не сразу увидела человека, вышедшего из-за драгоценного пурпурного занавеса. Очень высокий и светлобородый, он совсем не походил на тех ассирийцев, которых Юдифь видела в Ветилуе и о которых в ее народе ходили легенды после вавилонского пленения.

Юдифь про себя окрестила его скифом — имя, которое она девчонкой услыхала от одного заезжего путешественника, в доме ее отца рассказывавшего о неукротимом светловолосом племени.

Глаза скифа с изумленным и восторженным выражением впились в ее лицо, освещенное лампадами, и были они светлыми, как воды речки Ветилуи, перегороженной захватчиками. Он что-то сказал тихим голосом, стоящий рядом маленький лысый человек с кривым безусым ртом спросил, коверкая еврейский, откуда они и зачем здесь.

— Меня послал Бог, — выпалила Юдифь с жаром. — Я из Ветилуи, нарушившей божеские запреты. Они еще их не нарушили, но хотят нарушить — есть запрещенную пищу, и вот почему я, убоявшись Бога, бежала из крепости.

Она остановилась, отыскивая дальнейшую словесную нить, и маленький лысый стал вполголоса и, видимо, перевирая, переводить скифу. Тот кивал головой и неотрывно смотрел на Юдифь, освещенную лампадами. Он смотрел на лицо, и это ее радовало, так как одежда ее была в беспорядке, измазанная землей и порванная. Тут произошло нечто, вызвавшее ее замешательство.

Драгоценная булавка, скалывающая оторванный ассирийцем кусок ткани, отстегнулась, и Юдифь руками удержала расползающуюся ткань.

Светловолосый возвысил голос и что-то спросил у стражников. В середину — между ним и Юдифью — вытолкнули того самого косолапого ассирийца, который оставался с Юдифью и Ривкой в долине. Светловолосый взял в руки плеть, повертел ее перед собой и через прислужника передал Юдифи. Та стояла в недоумении и, внезапно догадавшись, покраснела и передала плеть Ривке. Ривка с громкой бранью несколько раз хлестнула плетью по спине склоненного ассирийца, который сквозь одежду едва ли почувствовал боль. Битье было символическим. Стражники радостно загоготали, а скиф, обращаясь к Юдифи, что-то сказал на своем языке, но она поняла. Он ее успокаивал, говорил, чтобы она не боялась. И когда переводчик, смешивая еврейский с арамейским, перевел, что их в эту ночь никто не тронет, и в следующую тоже, и потом, — она уже знала это без всякого перевода.

— Вы будете есть со стола военачальника, — гнусавил переводчик, кривя рот.

— О нет! — Юдифь взглянула на светловолосого скифа: значит, это был сам Олоферн, но где же бычьи ноги? — Наш Бог запрещает есть вашу пищу. Мы взяли с собой немного еды.

Военачальник выслушал переводчика, о чем-то его переспросил, наморщил лоб удивленно и сказал Юдифи на своем ассирийском, но она поняла — как, мол, будете жить, когда припасы истощатся? У нас нет такой пищи, нет людей вашего племени, где же мы возьмем для вас еду?

— Нам больше и не понадобится, — прошептала Юдифь так тихо, что переводчик оттянул ухо, но, видно, ничего не расслышал и придумал что-то сам.

Лицо у Олоферна оставалось озабоченным. Он сделал знак стражникам, а они удалились. Переводчика он оставил и, приблизившись к Юдифи, сказал, — а она ловила его восхищенный взгляд:

— Я давно уже прислушиваюсь к рассказам о твоем Боге. Во дворце Навуходоносора жил один из твоего народа и говорил мне об этом Боге. Мне хотелось бы, чтобы такой Бог существовал. Если ты сделаешь, как сказала, — то твой Бог будет моим Богом.

Переводчик бесстрастно переводил, а Юдифь пронзил озноб счастья. Ее полюбили. Ведь только любовь может заставить иноплеменника уверовать в чужое и непонятное. Олоферну, видно, понравилось ее лицо, ее поступь, ее голос, ее звонкие украшения. О, она снова красивая и любимая, как в детстве. И у нее снова власть, дарованная красотой.

— Я хочу иметь возможность выходить ночью из шатра для ритуальных омовений, — попросила она дерзко.

Олоферн, выслушав переводчика, не удивился, а просто кивнул и удалился за занавес, передав ее с Ривкой под надзор управителя Вагоя. Тот разместил их в пустовавшей половине шатра тоже за занавесом, который был, конечно, беднее занавеса Олоферна, но Юдифи нравились листья папоротника, изображенные на ткани; еще ей нравилось, что жизнь их у Олоферна будет мало отличаться от жизни в Ветилуе. Ведь и там большую часть времени она жила в шатре за занавесом.

Ее мучило одно — она обманула Олоферна, а он вел себя с ними так достойно и благородно. Он согласился даже признать ее Бога. Юдифь мысленно представила книгу, где будет написано, как благодаря ей, скромной ветилуйской вдове, могущественный ассирийский военачальник принял иудаизм, — но тут же отбросила это видение. — У нее на роду какое-то иное деяние: ведь условием его обращения была ее честность, — а она впервые в жизни солгала. Не проклиная свой город, бежала она из Ветилуи, а надеясь стать его спасительницей. Олоферн не должен полюбить ее Бога — важнее, чтобы он полюбил ее земную красоту, и кажется, это случилось.

Ривка ела лепешку, запивала ее вином и посмеивалась:

— Как ударю его промеж глаз, так он и откатился, сосунок, хиляк, не на таковскую напал.

— А я? А со мной как было? — хотелось спросить Юдифи, но она долго не решалась, но наконец все же решилась выяснить, как поступил с ней Бог.

— А ты не видела, Ривка, как было дело со мной?

— Этот хиляк и к тебе, было, вздумал подъехать, госпожа, — басила Ривка, — даже, кажется, пустился в путь. Мне издалека так показалось, но, может, это от испуга.

— Ты думаешь… в путь? — Юдифь вспыхнула, задрожала, но тут же прикусила губу. — Не может быть! Ты ошибаешься, Ривка.

Ривка жевала лепешку и помалкивала.

— Но мне необходимо это точно знать, Боже, — взмолилась Юдифь. — Какой ценой я плачу за свое служение тебе?

Почти весь следующий день Юдифь молилась в своей половине шатра. Их не беспокоили. Вероятно, Олоферн дал на этот счет строгое приказание. Поздним вечером Юдифь с Ривкой покинули свое укрытие и были выпущены из шатра молчаливой стражей. В одном из стражников Юдифь узнала того, косолапого, и сделала ему знак следовать за ней. Он побрел, угнетенный, ожидая, видимо, худшего.

Вышли к водоему, окутанному вечерним туманом. У самой воды росли кусты, усыпанные цветами, пахнущими резко и пряно. Ривка остановилась, а Юдифь со стражником прошли дальше. Было слышно, как Ривка входила в воду, фыркала и басисто посмеивалась.

Юдифь тоже остановилась. Она была все в том же легком платье, уже потерявшем свежесть, но все еще нарядном, на ней бренчали все ее украшения. Туман ее обволакивал.

— Покажи, что ты успел мне причинить, — попросила она. Ассириец не понял и стоял истукан истуканом.

— Ну же, покажи, как далеко ты зашел, — сказала Юдифь и прилегла на теплый песок у воды. Он присел возле нее на корточки, в глазах — ужас.