Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 36)
Олоферн, Олоферн, Олоферн.
Это имя она разобрала. Он боялся гнева Олоферна. Но ей необходимо было знать, охраняет ли ее Бог и сумеет ли оградить от Олоферна. Абсолютна ли его спасительная сила.
— Ты же все равно не сумеешь причинить мне вреда, если Бог против, — шептала Юдифь. — Ну попробуй же, и я пойму, против ли он и оградил ли он меня от тебя в прошлый раз!
Олоферн, Олоферн, Олоферн.
Юдифь встала и удалилась на такое расстояние, чтобы быть для ассирийца невидимой. Там, у кустов, она разделась и вошла в воду. Когда возвращались с Ривкой, ассириец брел за ними. Получилось, что они взяли его как бы для охраны. Ночью Юдифь все время обдумывала, как выведать у него правду.
— Узнай, — сказала она Ривке, — это был уже третий день, — сумел ли он тогда осуществить свое намерение.
— Кто, Азат? — спросила Ривка, — она уже и имя его знала. — Постараюсь, госпожа.
И вот когда Вагой вместе с переводчиком заглянул к ним и спросил, нет ли у них в чем нужды, Ривка тихонько выспросила у переводчика несколько нужных слов и вечером, когда они с Юдифью, захватив с собой Азата, направились к водоему для омовения, ловкая служанка задала ему несколько наводящих вопросов. А потом, в кустах, он ей даже продемонстрировал, как было дело — Ривки он не боялся.
— Ну? — торопила Юдифь Ривкин рассказ.
— Даже не знаю, как сказать, — смеялась Ривка. — Со мной-то он был бойчее. Думаю, что путешественник повернул назад на середине пути, не позже.
— Ах, — вскричала Юдифь, — а я ничего, ничего толком не знаю! Значит, ты считаешь, что он не достиг виноградников?
— О нет, госпожа моя, не бойся, он слишком волновался и торопился.
Юдифь не могла понять, чувствует она успокоение или досаду. Грозное будущее стояло перед ней в лице Олоферна, волны томления которого докатывались до нее и не давали спать по ночам. Она знала, что ночами он думал о ней и ее Боге, и эти мысли у него так сплелись, что обидеть ее он почитал святотатством, но и побороть свои нечестивые желания не мог.
На четвертый день Вагой пригласил Юдифь на пир, который Олоферн устраивал вечером для своих прислужников.
Юдифь с Ривкой пришли туда сразу после омовения, еще сохранившие запах воды, ночи и терпких кустов у водоема. Пир кончался. Олоферн предложил женщинам вина из своего сосуда, но Юдифь с Ривкою отказались и выпили чистого вина, принесенного из Ветилуи, заев его последней домашней лепешкой, поделенной пополам.
Олоферн пил не переставая, восторженно глядя на Юдифь, возлежавшую на коврах с сумрачным лицом. Внезапно он поднялся, сделал жест Вагою следовать за ним и удалился за свой роскошный пурпурный занавес. Пирующие прислужники тоже разбрелись. Азат уходил последним, бросая жадные взоры на Ривку.
Юдифь поднялась и, чувствуя стеснение в сердце, хотела удалиться к себе, но ей не дали. Вагой повел ее к военачальнику за занавес, где стояло его огромное ложе, убранное коврами, а сам незаметно исчез.
Юдифь стояла возле ложа и молча молилась. Что-то должно было сейчас свершиться. Олоферн лежал на ложе в полном облачении, он был очень пьян и очень красив — сильный, светловолосый, влюбленный настолько, что специально накачивал себя вином, дабы забыть о божественности своей возлюбленной.
— Юдифь, — бормотал он в беспамятстве, — Юдифь!
Она подошла ближе и стала поглаживать ему голову, усыпляя. Тихо и легко прикасалась губами к его лицу, потным волосам, глазам. От него пахло вином и силой и он наверняка бы совершил свое путешествие без всяких остановок и вышел в цветущем саду.
— Спи, спи, — шептала Юдифь.
— Не спи, не спи же, — шептала Юдифь.
— Юдифь, девочка, козочка, — бормотал пьяный Олоферн, умиротворенный и счастливый. Он заснул, убаюканный ее воркованием и поцелуями.
Во сне он, взяв Юдифь на руки, шел навстречу ее Богу, сиявшему неуловимым ликом из-за белых башен Ветилуи. Юдифь поняла эти сонные грезы, как чувствовала всё, о чем думал и что переживал Олоферн. Ей потребовалось сделать большое усилие, чтобы отогнать от себя его грезы, а не разделить их с ним. Ее взгляд, блуждая в поисках защиты, уперся в меч, прикрепленный к столбику на ложе. Увидев этот меч, Юдифь мгновенно поняла Божий замысел, и еще поняла, что осуществить его не сумеет. Она — робкая женщина и поднять руку на Божью тварь не в силах. Даже таракана она ни разу не убила, не то что человека. Олоферн был добр к ней, он любил ее, он хотел даже принять ее Бога.
— Ривка! — вскричала Юдифь, размазывая по нарумяненным щекам слезы. — Иди сюда, скорее, скорее!
Верная подружка ожидала ее у входа и сразу же вбежала за занавес.
— Вот! — Юдифь показала ей на меч и провела ребром ладони по шее. — И сюда положи. — Она показала на рогожу от лепешек, уже съеденных, которую хозяйственная Ривка подобрала после пиршества и держала при себе. — А потом сразу иди за мной из шатра.
— Пропустят, госпожа?
— Пропустят. Скажем, что после… после полагается омовение.
Сама Юдифь сразу же выскользнула на воздух — телохранители военачальника ее охотно пропустили, посмеиваясь и отпуская какие-то свои, солдатские шуточки, к счастью, ей непонятные. Через некоторое время вышла и Ривка, волоча в руке слабо стянутую рогожу. Азат двинулся за ними, но Юдифь его остановила движением руки. Ривка что-то прошептала по-ассирийски, стараясь скрыть от Азата свой мешок.
Была почти такая же темная ночь, как и та, первая. Они шли сначала медленно, потом бежали, с мешка капала кровь, и сердце у Юдифи временами останавливалось. Уже светало, когда на взгорье они увидели белые башни Ветилуи. Увидев эти башни, Юдифь больше не смогла сдерживаться. Она стала громко, истошно кричать:
— Озия, это мы! Озия, мы вернулись! Открывай же нам!
Озия, действительно, был в это время у ворот. Он стоял теперь на страже каждую ночь.
Ворота быстро открыли.
— Что? Как? — подбежал к женщинам Озия, быстро оглядывая их лица, одежду, странный кровавый мешок.
— В мешке голова Олоферна, — задыхаясь, проговорила Юдифь. — Пять дней сегодня истекают. Он не совершил со мною скверного и постыдного греха! — и разрыдалась, безудержно, со всхлипами, по-детски.
АНЕКДОТЫ ИЗ ПУШКИНСКИХ ВРЕМЕН
(ТРИПТИХ)
Потомки Азров
На балах барышня Крюгер сидела в сторонке. Но не тихо и обреченно, как сидят старые девы, а с живым и даже несколько вызывающим выражением смуглого лица. Возможно, это выражение и отпугивало кавалеров, а еще непривычная смуглость кожи, чернота волос и глаз. «Слишком чернява» — так это определялось светской молвой. Между собой модные сплетницы и сплетники судачили об ее отце, обрусевшем австрийском бароне. Им не нравился его нос. Его жесткие курчавые волосы вдоль круглой плеши. И выговор какой-то гнусавый. Не течет ли в Зизи Крюгер кровь, о которой в свете лучше не упоминать? Правда, ее матушка была вне подозрений — из старинного рода Гагариных, но обедневшая чахлая ветвь. Ветер в карманах. Вот и выдали за барона, о состоянии которого ходили противоречивые слухи. Впрочем, говорили, что в молодости был хорош, да и сейчас еще, появляясь в свете, удивлял стройностью, смуглым глянцем выбритого лица и щеголеватостью сюртука, заказанного, как он любил повторять, у знаменитого венского портного. Мать и дочь тоже одевались у этого портного, выделяясь в обществе московских дам какой-то особой простотой наряда, не то изысканного, не то бедноватого.
Зизи была тут чужачкой. «Слишком чернява» — говорилось не только о ее внешности, но и о манере себя держать, чересчур непринужденной для девушки, и одеваться более блекло и просто, чем было принято, и о ее домашних привычках. Поговаривали, что она курит, по утрам обходится без горничной, читает газеты и при этом надевает очки, тоже выписанные из Вены, из самого лучшего магазина оптических приборов. (Подробности, вероятно, шли от любящего прихвастнуть отца.)
Вот эти-то очки не могли ей простить не только дамы, но и мужчины.
— А вы знаете, что она читает газеты? — ошарашивали какого-нибудь молодого дипломата, только что прибывшего из Стамбула или Афин и разбежавшегося пригласить Зизи на танец; дипломат озадаченно вскидывал голову, и тут его добивали: — Читает газеты в очках?
После этого на танец приглашались Катиш или Надин, такие хорошенькие в своих легчайших розово-голубых платьицах.
Однажды на балу у Вязьмитиновых два франта заключили между собой пари, что один из них шутки ради возьмется ухаживать за этой дурнушкой Крюгер, дабы доподлинно выяснить, действительно ли она при чтении газет надевает на нос очки. Очки нужно было предъявить потом в качестве доказательства победы. Осуществлять пари взялся наследник одной из знатнейших русских фамилий — князь Долгорукий, только не Юрий (Юрием был его младший женатый брат), а Петр. Петенька, как называли друзья этого высоченного смазливого малого, умудрился закончить Царскосельский лицей, но почти ничего не вынести из преподававшихся там премудростей. Приятели отца посадили Петеньку в департамент по иностранным делам. Попечением тех же приятелей он прошвырнулся по Европе в свите Великого князя. Вернувшись в Москву, Петенька служить отказался, попробовал было переводить с английского Байрона и Шекспира, но дело не пошло. Тогда засел за Гёте, но и тут его переводы, тиснутые в «Северной пчеле», были разруганы в пух князем Вяземским. Петенька побледнел, притих, впал в меланхолию. Тут-то друзья напомнили молодому мизантропу, что в жизни существуют не только науки и искусства, но также вино, карты, лошади и конечно же милые женщины, в особенности же милые танцорки и цыганки.