Веня Хранитель Знаний – По ту сторону Проволоки (страница 9)

– Это очень высокая цена, мой фюрер, – уважительно произнёс Кейтель, склонив голову в знак признания мудрости решения, даже если оно казалось ему чрезмерным.

Гитлер оторвался от бумаг и обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.

– Нет, – отрезал он с неожиданной твёрдостью. – Это достойная цена для такого ценного человека. Голос этого еврея вселяет надежду в сердца наших врагов. Он создаёт иллюзию непобедимости большевистской России. Он говорит о победах, когда их войска разбиты и бегут. Такой человек опаснее целой дивизии.

Генералы, понимая, что решение принято окончательно, синхронно кивнули. Они знали, что когда фюрер говорил таким тоном, любые возражения были не только бесполезны, но и потенциально опасны.

– Будет исполнено, мой фюрер, – произнёс фон Браухич. – Я немедленно отдам соответствующие распоряжения.

Гитлер кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.

– Хайль Гитлер! – отчеканили генералы, синхронно вскидывая руки в нацистском приветствии.

– Хайль! – ответил фюрер, уже возвращаясь мыслями к карте и предстоящим операциям.

Когда генералы покинули кабинет, Адольф Гитлер остался один. Он медленно поднялся из-за стола и принялся шагать по кабинету, погруженный в свои мысли. Операция “Барбаросса”, начатая 22 июня, должна была завершиться быстрой и решительной победой, но российские просторы, упорное сопротивление противника и начавшиеся дожди замедлили продвижение немецких войск.

Тем не менее, сейчас, в сентябре, ситуация выглядела обнадёживающе. Ленинград был блокирован, Киев пал, а танковые клинья неумолимо двигались к Москве. Возможно, ещё немного усилий – и большевистский колосс рухнет.

Гитлер подошёл к большому зеркалу в позолоченной раме, висевшему на стене кабинета. Он внимательно посмотрел на своё отражение: усталое лицо с характерными усиками, серые глаза, которые, казалось, видели то, что было недоступно другим – великое будущее Германии, тысячелетнего Рейха, который он создавал.

Выпрямившись и расправив плечи, Адольф Гитлер отдал честь своему отражению – жест, полный самоуважения и уверенности в собственной исторической миссии. В его глазах читалась непоколебимая вера в предстоящие великие свершения и в неизбежность окончательной победы.

Однако, в глубине его существа, в месте, которое он редко позволял себе исследовать, таилось смутное беспокойство. Русская зима приближалась, а немецкие солдаты всё ещё не имели зимнего обмундирования. Но эти мысли он гнал прочь, не позволяя им омрачать картину грядущего триумфа.

За стенами бункера шелестели листья древних прусских дубов, предвещая скорую осень – осень, которая принесёт непредвиденные испытания и разрушит многие надежды, казавшиеся сегодня такими реальными.

25 Сентября 1941 года.

Антон и Тимофей тащили в укрытие раненого повара, ему оторвало обе ноги, две полоски крови проходили по грязному и пепельному окопу. От болевого шока повар начал нести всякий бред, но одно он выговаривал четко:

– Я умру! Помру! – Тимофей пытался остановить кровь. – Хочу к маме! Хочу к маме.

– Держись братец! Где чертовы медики?! – заорал он во все горло. Медики опоздали, повар скончался от потери крови с застывшей гримасой обиды и боли. У Чернова неожиданно случился срыв от этой потери. Он бросил свою каску в медика и стал бить по креплению окопа. Антон схватил его и повалил на пол окопа.

– Тима, успокойся! Ты не мог ничего сделать! – пытался его успокоить Крошин.

– Вот именно! Я ничего не могу сделать! Мои братья по оружию мрут как мухи! А я ничего не могу сделать! – брыкался в истерике Тимофей.

– Тимоша! Я жив еще! Мы же с тобой друзья! Ты меня спасаешь! Есть тот, кого ты защищаешь, так что успокойся!

С трудом, но Антон смог успокоить Тимофея. Чернов прерывисто дышал, дергал плечом, но все-таки перестал биться в истерике.

Сражение продолжалось до самого вечера, противник был очень жесток и беспощаден, лишь изредка советской артиллерии удавалось перестрелять немецкую, но это не спасало их положения. К вечеру уставшие, голодные солдаты с трудом держали автоматы. Многие из них походили на скелеты: тощие, тонкие, вялые. Зрелище было ужасным, среди этих солдат Антон и Тимофей выглядели очень хорошо, хоть грязные и рваные, но все лучше. Когда удары артиллерий стихли, солдаты выдохнули с облегчением. Шел уже второй час ночи.

– Видимо, немчура спать ушла, – сказал довольно Антом, яростно чесав свою макушку. – Чертовы вши!

– Хоть и остригли, все равно мучают? – прищурил левый глаз Тимофей. Антон через силу перестал чесаться и чертыхнулся, после этого он, чувствуя холодок, уложил на себя армейское одеяльце. – Что ж за жизнь у нас паскудная?

Смеркалось. Солдаты, убедившись в том, что враг не собирается открывать огонь артиллерии и тоже собирается немного отдохнуть, начали выбирать, кто будет дежурить. Все было как обычно: кого выбирали путем голосования, некоторые из недовольных играли в камень-ножницы-бумага, чтобы уже честно выявить первого дежурного. Тимофея и Антона не трогали. Они лежали рядом, смотря на деревянные балки окопа. Антон снова достал свой кулон, открыл его и смотрел на фотографию семьи. Крошин вспоминал свое детство, обычные дни сейчас казались ему самыми светлыми воспоминаниями. Не сдержавшись, Антон проронил слезу, но быстро её вытер, не хотел, чтобы Тимофей его таким видел, посмотрев на своего друга, который не спал, попытался сделать вид, что ничего не было. Наступила минута молчания.

– Не волнуйся, я никому не скажу, – полусонным голосом сказал Чернов и закрыл глаза. Антон улыбнулся и слезы хаотично, перегоняя друг друга, побежали по его щекам. Тихо сглатывая, молодой солдат закрыл лицо руками и безмолвно заплакал, всей душой желая, чтобы все они вернулись домой и забыли эту ужасную войну. Его слезы – самые чистые, наполненные болью и горечью, без жалости к самому себе, но к Родине-Матери, братьям по оружию, Тимофею. Да и сам Чернов пустил одну тонкую и маленькую слезу.

Так минула ночь. Впервые за эти дни, такая тихая и позволяющая хоть поспать по-человечески. Солдат разбудили рано по двум причинам: обед сготовили, пришли телеграммы с тыла фронта. Приказа сражаться ещё не было, так что у всех было немного времени. Солдаты сначала покушали, очень быстро, потом разбирали письма, каждый хвастаясь тем, что кому прислали. Антон шел к своему отряду, которые только доедали свои пайки со стопкой ЗИС-5ет.

– ЗИС-5ие с тылов! – Воскликнул Крошин, все посмотрели на него с ожиданием того, что он начнет читать. Но Антон просто уставился на первой странице и просто глазел на нее, поджимая губы и вытирая выступивший пот с подбородка. – А… Это самое.

– Что такое? – с напрягом спросил один из бойцов. Тимофей по взгляду друга сразу все понял и опустил голову.

– Антон не умеет читать, – сказал Чернов, Крошин тоже опустил голову, чувствуя некую вину за подобное действие. – Ладно, Тоша, садись, сейчас прочитаю.

Тимофей взял ЗИС-5ету, молодой солдат нерешительно сел рядом. Сначала он читал новости с Кремля, осмотрелся и, убедившись, что нет лишних ушей, назвал командующих «штабными крысами». Наконец, перелистнув на следующую страницу, его взгляд изменился на удивленный.

– Так-так-так-так-так… Александр Твардовский. «Василий Теркин»? Ребят, у нас такие есть? – все помотали головой, а Тимофей продолжил. – На войне, в пыли походной. В летний зной и в холода. Лучше нет простой, природной из колодца, из пруда. Из трубы водопроводной, из копытного следа, из реки, какой угодной. из ручья, из-подо льда, – Лучше нет воды холодной… Лишь вода была б – вода. – Читал он складно, немного не попадая в рифму, но все слушали с интересом про этого Василия Теркина. А когда он дочитал, то на лицах солдат засияли улыбки. Им пришлось по нраву то, что они услышали, да и самому Чернову было приятно это читать. Это подняло боевой дух группы, да и всех солдат, кто слышал и читал это. «Василий Теркин» для них был живым, настоящим солдатом, для которого война – работа и её надо выполнять, так что из вымышленного героя в умах солдат Вася стал живым, хоть и не известно где он, как он, откуда. Тимофей посмотрел на Антона, тот прибывал в унынии. – Не волнуйся, Тоша, время будет, научу тебя читать, и поверь, вернешься домой и прочтешь мамане с бабкой какой-нибудь стишок. А там и писать научишься.

Сказать, что Крошин был рад – ничего не сказать: он будто засветился от счастья и радостно закивал. И тут снова выстрел артиллерии фашистов.

30 Сентября 1941 года.

Энгель сидела в служебной машине и наблюдала за переменчивой погодой. Париж полностью был в их власти, которой она не была так сильно рада, но все ровно пробуждала в ней чувство превосходства. Особенно картина, где расстреливали французских повстанцев. Энгель наконец могла вернуться к своему обычному образу жизни. Выполнять свою работу, пытать пленных. Нести могущество Великого Третьего Рейха. Но мысль о последним неизвестно из-за чего, едва заметно, легонько кольнуло её в сердце, решив, что это из-за тряски, майор даже не стала думать об этом.

Но с каждой секундой она начала заострять внимание на причину вторжения Германии. её страна была унижена, обескровлена, волочилась позади всех. Германию опорочили и возложили на нее всю ответственность за все пять лет войны. Сделали её любимую страну посмешищем. «Ну как? Нравится быть под сапогом?», – со злобной ухмылкой подумала Энгель. Ей был приятен не столь тот факт, что эта страна порабощена, сколь их плата за их поведение и издевки после первой мировой. Они все поплатились. Даже Россия, которая “сбежала” с войны, из-за революции теперь страдает. майор мечтательно вздохнула, представляя себе картину того, что её родная страна будет стоять во главе этого мира, то, что так обещал Фюрер.