Веня Хранитель Знаний – По ту сторону Проволоки (страница 8)

Энгель, видя состояние сестры, легонько обхватила ее за подбородок и повернула голову к себе, не давая смотреть на умирающего полицая. Достав из кармана белоснежный платок, она нежно вытерла несколько капель крови с лица Агнет, а затем прижала сестру к своей груди в защитном жесте.

– Все хорошо, моя дорогая, все хорошо, – шептала она, гладя Агнет по волосам и не позволяя ей обернуться, чтобы увидеть уже мертвого полицая, лежащего на теле советского солдата.

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Немецкие солдаты и офицеры, другие полицаи, даже измученные пленные – все замерли, наблюдая за этой сценой. Никто не смел вмешаться или выразить протест – ранг Энгель и ее уверенные действия не оставляли места для сомнений в ее авторитете.

Агнет, прижавшись к сестре, ощутила странное противоречие. Часть ее была благодарна Энгель за защиту, за то, что она наказала убийцу. Но другая часть, та, что верила в ценность каждой человеческой жизни, была в ужасе от легкости, с которой была отнята еще одна жизнь, пусть даже жизнь преступника.

Впрочем, Агнет оказалась сильнее, чем можно было предположить по ее хрупкому виду и мягкому характеру. Она не сломалась под тяжестью увиденных ужасов, не сошла с ума от постоянного соприкосновения с жестокостью войны, не поддалась искушению закончить всё одним решительным шагом.

В мире, где человеческая жизнь обесценилась, где смерть стала обыденностью, она продолжала верить в свой долг – облегчать страдания, лечить, помогать. Это была ее форма сопротивления бесчеловечности войны, ее способ сохранить свою человечность.

Энгель отстранилась, внимательно посмотрела сестре в глаза и увидела в них не только шок и страх, но и непоколебимую внутреннюю силу.

– Пойдем отсюда, – тихо сказала она. – Тебе нужно отдохнуть.

Агнет кивнула, и сестры, не оглядываясь, пошли прочь от места трагедии, оставляя за спиной два мертвых тела – безвинную жертву и ее палача, соединенных в смерти в страшном символе этой безумной войны.

16 сентября 1941 года.

Энгель присутствовала на пытках, она получала удовольствие от того, как калечили немецкие солдаты партизан. Единственное, что её не устраивало, это насколько они быстро ломались. Она совсем не получала удовольствия от информации, которая доставалась офицерам так легко. майор даже была в некоторой степени разочарована противником. Несмотря на всю жестокость и любовь к боли и власти, Энгель хотела увидеть того, кто не сломается, таких среди молодых не было, а старым воякам нечего было терять.

Наконец майор решила сама немного помучить солдат. Достала иглу, и одному молодому рядовому начала просовывать её между ногтями, он кричал, но не выдавал ей ничего. Пока она не воткнула ему иглу в шестой палец. В итоге парень сдался и рассказал ей о том, что они отступают и уже не имеют сил сражаться.

– Этого в лагерь, – холодно сказала она, после чего направилась в свободную избу и начала писать письмо, которое должны были отправить Гитлеру. «Мой Фюрер, план Блицкриг почти выполнен. Русские войска зажаты между Москвой и Смоленском. Даю оценку, что через два месяца, мы захватим Советский Союз. Слава Третьему Рейху.». Закончив писать короткое, но полное гордости письмо, Энгель запечатала его и передала связному. Она была очень довольна своим поступком. Но в то же время она чувствовала глубокое разочарование. Русские войска так долго держались, а сейчас уже около Москвы. Один дом они держали больше, чем вся Европа вместе взятых.

– Сестра? – вошла в избу Агнет, Энгель улыбнулась и поставила рядом стул. Медик села на него и посмотрела на сестру. – Энгель, скажи, что ты будешь делать?

– Вернусь во Францию и продолжу свои дела, – честно призналась майор, положив ногу на ногу.

– Нет… Я не это имела ввиду. Когда война закончиться, что ты будешь делать?

– Вернусь к прежним обязанностям. Я же майор, – Агнет уже не решалась спрашивать сестру дальше, вместо этого она молча сидела и смотрела на портрет Сталина, порванный, расстрелянный и изуродованный. «Что нам сделал этот дядька со смешными усами? Выглядит очень дружелюбно…», – подумала про себя девушка. – Знаешь, Агнет. Я, даже разочарованна в этой войне. Как-то они быстро сдались. А держались очень сильно.

Агнет молчала. Ей было искренне жалко этих парней, некоторые даже моложе нее, а с ними поступают хуже, чем с животными.

20 сентября 1941 года.

Осеннее солнце, пробивающееся сквозь плотные кроны восточно-прусских деревьев, бросало причудливые тени на стены бункера, расположенного в лесистой местности близ Растенбурга. Здесь, в тщательно охраняемом комплексе, получившем название “Волчье логово” (Wolfschanze), располагалась ставка верховного главнокомандующего вооружёнными силами Германии.

В просторном кабинете, стены которого были отделаны темными деревянными панелями, царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по бумаге и отдалённым гулом работающих вентиляторов. Адольф Гитлер, фюрер Третьего Рейха, сидел за массивным дубовым столом, склонившись над документами. Его лицо, осунувшееся и бледное от постоянного пребывания в бункере, сохраняло сосредоточенное выражение.

Подписывая очередной распорядительный документ о передислокации войск на Восточном фронте, Гитлер поморщился от внезапной боли в желудке – следствие строгой вегетарианской диеты и постоянного нервного напряжения. Он прервался на мгновение, потирая виски и отгоняя приступ мигрени, который всё чаще преследовал его в последнее время.

Этим утром его настроение было лучше обычного. Сводки с Восточного фронта поступали обнадёживающие – немецкие войска продолжали наступление в направлении Москвы. Операция “Тайфун”, начатая в конце сентября, должна была стать решающим ударом по столице большевистской России.

Тишину кабинета нарушил стук в дверь. После короткого “Войдите”, произнесённого резким, отрывистым голосом фюрера, в помещение вошли трое высших офицеров вермахта. Их лица отражали смесь напряжения и удовлетворения – характерное выражение для тех, кто приносил хорошие новости, но всегда помнил о взрывном характере своего верховного главнокомандующего.

Первым заговорил генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками. Его высокая фигура в безупречно сидящем мундире излучала уверенность, но глаза выдавали усталость от непрерывных дней планирования и руководства операциями.

– Мой фюрер, пришли новости с фронта, – начал он, слегка наклонив голову в знак почтения. – Наши войска прижали противника к их штабу. Группа армий “Центр” успешно продвигается на московском направлении. Танковые дивизии Гудериана уже в ста километрах от столицы. Советские войска отступают с тяжёлыми потерями.

Фон Браухич сделал паузу, выбирая слова для следующего заявления:

– Мы полагаем, что вся кампания может завершиться в нашу пользу в течение двух месяцев максимум. К Рождеству Москва будет нашей.

По лицу Гитлера пробежала тень удовлетворения. Он отложил перо, которым подписывал документы, и медленно поднялся из-за стола. Несмотря на невысокий рост и начинающуюся сутулость, его фигура всё ещё сохраняла властность и магнетизм, заставлявший окружающих безоговорочно подчиняться.

– Это прекрасные новости, мой друг, – произнёс он, и его обычно тяжёлый австрийский акцент стал заметнее от волнения. – Наконец-то мы близки к уничтожению большевистской угрозы. Россия будет поставлена на колени, и мы сможем обеспечить жизненное пространство для германского народа на востоке.

Фюрер подошёл к карте, занимавшей целую стену кабинета, и пристально посмотрел на красные флажки, отмечавшие продвижение немецких войск. Его пальцы, слегка подрагивающие – результат прогрессирующего заболевания, о котором знали лишь личный врач и ближайшие соратники – прошлись по линиям, обозначающим фронт.

Затем он решительно вернулся к столу и достал из выдвижного ящика чистый лист с официальным гербом Рейха, предназначенный для особо важных указов.

– Итак, всем офицерам, участвующим в наступлении на Москву, выдать повышение, – произнёс Гитлер, начиная писать. – Это прекрасный день для Германии. Наши храбрые солдаты заслуживают признания их заслуг перед Отечеством.

Генерал-полковник Франц Гальдер, начальник генерального штаба сухопутных войск, стоявший чуть поодаль, подался вперёд. Его худощавое, аскетичное лицо с глубоко посаженными глазами выражало сдержанное удовлетворение и одновременно некоторую настороженность. Он был известен своим аналитическим умом и способностью видеть потенциальные проблемы там, где другие замечали лишь успехи.

– Хорошо, мой фюрер, – сказал он, странно изогнувшись в полупоклоне. – А скажите, что нам сделать с этим советским диктором? Тем, чей голос постоянно звучит на всю Россию, поднимая моральный дух противника?

Гитлер, не прекращая писать, поднял взгляд. Его глаза, обычно невыразительные, блеснули холодной яростью.

– Того? Левитана? – он произнёс эту фамилию с явным отвращением. – За его голову я назначаю награду в 250 000 немецких марок. Он – символ большевистской пропаганды, и его устранение будет иметь не меньшее значение, чем захват десятка городов.

Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник Верховного командования вермахта, массивный мужчина с одутловатым лицом и выправкой старого прусского офицера, слегка приподнял брови. Несмотря на свою известную склонность соглашаться с любым решением фюрера, он не смог скрыть удивления.