Веня Хранитель Знаний – По ту сторону Проволоки (страница 3)

Офицер так увлеклась размышлениями, что совсем не заметила, как её сестра пошла за двумя немецкими офицерами, ниже ранга Энгель, а когда повернулась, осознала, что Агнет куда-то делась. Вышла из машины и увидела её рядом с Миллером, который ей что-то объяснял, Гауптман подошла к нем и поприветствовала Генерал-лейтенанта. Генрих Миллер решил, что лучшая медсестра должна направится вместе с другими лучшими медиками, с лучшими войсками Вермахта, для совершения Блицкрига. Энгель подчинилась приказу Генерал-лейтенанта. Отвела сестру в сторону, дабы поговорить на парочку тем.

– Агнет, запомни, когда Германия победит, все будет хорошо, нужно только немного подождать и потерпеть. Ты же сделаешь это, ради меня? – улыбнулась Энгель, ведь несмотря на всю садистскую натуру, сестра была для нее рычагом, который мог на время утихомирить её желание убивать.

– Дорогая сестра, я буду держаться столько, сколько потребуется, ради счастливого будущего, – улыбнулась Агнет грустной улыбкой, Энгель обняла сестру, после чего развернулась и пошла к Генерал-лейтенанту, докладывать, что Агнет готова. Миллер возлагал большие надежды на этот Блицкриг, который поставит в войне точку, а самое главное – вернет Германии былое величие.

22 Июня 1941 года. Полдень в Москве выдался необыкновенно ясным и теплым. В воздухе витал аромат цветущих лип, а небо, безоблачное и высокое, словно отрицало саму возможность любой беды. Но Тимофей, ожидавший генерала Минусова у парадного входа Кремля, чувствовал тревогу, сжимавшую его сердце железными тисками.

Он стоял, прислонившись к нагретому солнцем борту своего ЗИС-5, и напряженно всматривался в тяжелые ворота. Сквозь приоткрытое окно машины доносились отрывки радиопередач – веселые мелодии, бодрые голоса дикторов, но они казались Тимофею неуместными, фальшивыми. Что-то произошло, что-то непоправимое – он ощущал это каждой клеточкой своего тела.

Тимофей не понимал, почему генерала Минусова так срочно вызвали в Кремль, но предчувствие, это необъяснимое шестое чувство, подсказывало ему, что случилось нечто ужасное. Он механически поправил фуражку, вытер вспотевшие ладони о форменные брюки.

Наконец тяжелые двери распахнулись, и на широкую лестницу вышел генерал Минусов. Тимофей едва узнал своего начальника – всегда подтянутый, с гордо поднятой головой, сейчас он казался постаревшим на десять лет. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза потухшими, а походка утратила обычную твердость.

– Товарищ генерал, что произошло?! – не выдержав, с нескрываемым волнением громко выкрикнул Тимофей, бросаясь навстречу.

Минусов поднял на него глаза, в которых застыло что-то среднее между ужасом и обреченностью. Его губы, обычно твердо сжатые, теперь дрожали, как у ребенка, готового расплакаться.

– …Война, Тимоша… Война, – слова прозвучали как приговор. Генерал достал платок и вытер выступивший на лбу холодный пот.

Тимофей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Несколько секунд он стоял, оглушенный этим коротким словом, вместившим в себя всю боль, весь ужас, всю жестокость мира.

– Значит, сволочи, и вправду напали, – вздохнул он наконец, осознавая, что все эти три года после их разговора в заснеженной Астрахани были просто отсрочкой неизбежного. – Что же подумают люди…

Его голос затерялся в внезапно наступившей тишине. Казалось, весь город, вся страна замерла, затаив дыхание.

И тут раздался голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. Голос, который на протяжении всей войны станет голосом самой страны – сильным, непоколебимым, внушающим надежду даже в самые черные дни.

– Внимание, говорит Москва! – из уличных громкоговорителей, расположенных на площади, раздался торжественно-скорбный голос Юрия Левитана.

В сердце Тимофея что-то болезненно кольнуло. Он вцепился в дверцу машины, чтобы не упасть, и замер, впитывая каждое слово, которое, он знал, навсегда изменит его жизнь и жизнь всей страны.

– Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня в 4 часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза.

По площади пронесся глухой ропот. Люди останавливались, прижимали руки к губам, женщины начинали тихо плакать, мужчины мрачнели на глазах.

– Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Последние слова прогремели над площадью, словно клятва, данная от имени всего народа.

В эти мгновения Тимофей, словно через увеличительное стекло, видел каждое лицо на площади. Они были как открытые книги – страх, злоба, ненависть, а у некоторых даже странное моральное облегчение от того, что неизвестность наконец закончилась. Были и такие, кто сохранял безразличие, возможно, еще не осознав масштаба случившегося.

Но в этот момент молодой водитель также ясно понял, чего хочет он сам. Решение пришло мгновенно, твердое и бесповоротное.

– Товарищ генерал, прошу отправить меня сразу на фронт, родину защищать! – выпалил он, вытянувшись по стойке смирно перед своим командиром.

В его голосе звучала такая убежденность, такая готовность отдать всего себя без остатка, что генерал Минусов не нашел в себе сил возразить. Он лишь внимательно посмотрел на молодого водителя, словно пытаясь запомнить его черты.

– Тимофей, ты куда ринулся-то? – покачал он головой, но в его голосе не было осуждения, скорее, глубокая отеческая тревога. – Хотя, дело твое. Отпускаю на службу.

Тимофей отдал честь, благодарно кивнул и, не тратя ни минуты, побежал к ближайшему пункту по приему добровольцев. Его шаги, четкие и решительные, отдавались эхом в гулких московских переулках.

Пункт приема уже был переполнен. Молодые и не очень мужчины, вчерашние студенты, рабочие, служащие – все стремились попасть в ряды защитников отечества. Очередь растянулась на несколько кварталов, но Тимофей был настойчив. Он ждал своего часа, наблюдая за лицами тех, кто, как и он, пришел добровольцем.

Кто-то шутил, пытаясь скрыть нервозность, кто-то хмуро молчал, кто-то прощался с близкими – сцены, которые повторятся тысячи раз по всей необъятной стране в эти первые дни войны.

Когда наконец дошла его очередь, Тимофей уверенно заявил о своем желании попасть на фронт. Однако, то ли из-за наплыва добровольцев, то ли из-за переизбытка людей в некоторых войсках, его определили в стрелковую часть. Это вызвало у него возмущение – ведь он был опытным водителем и мог принести больше пользы за рулем военной техники, но его доводы никто не стал слушать. Время не ждало, враг рвался вглубь страны.

Через несколько часов ему выдали форму. Грубая ткань гимнастерки казалась непривычной после его обычной одежды, но Тимофей быстро переоделся, став внешне неотличимым от сотен других новобранцев.

После короткого инструктажа их группу погрузили в грузовики – те же ЗИС-5, которыми он сам недавно управлял. Теперь же Тимофей сидел в кузове, плечом к плечу с такими же молодыми добровольцами. Их везли к железнодорожной станции, где уже стоял готовый к отправке эшелон.

Мысли роились в голове Тимофея, как встревоженные пчелы. «Если так подумать… никто по мне плакать не будет. Сирота ведь, наверное, это даже к лучшему!» – размышлял он, глядя на проплывающие мимо московские улицы. В этой простой мысли не было ни горечи, ни сожаления – лишь спокойное принятие своей судьбы. Он считал, что человек, за которого никто никогда не будет переживать – лучший кадр на войне. Нет тех, кто будет страдать, получив похоронку.

Грузовик подпрыгивал на неровностях дороги, и парни, сидящие в кузове, сталкивались друг с другом. Именно в один из таких моментов Тимофей оказался рядом с рыжеволосым парнем примерно его возраста. У него были яркие зеленые глаза, веснушчатое лицо и открытая улыбка. Военная форма висела на нем мешком, явно будучи на пару размеров больше, чем требовалось.

– Эй, ты откуда? – поинтересовался рыжий, дружелюбно подмигнув Тимофею.

– С Астрахани, водителем генерала был. Пошел добровольцем, – ответил Тимофей, чувствуя странное облегчение от возможности с кем-то поговорить. – А ты откуда?

– А, я с Ленинграда. Ну… не совсем оттуда, с глубинки я, – рыжий широко улыбнулся, словно рассказывал о чем-то радостном, а не о начале самой страшной войны в истории. – У меня там мамка и бабкой туда переехали. Батька помер, как и дед. Меня Антошкой зовут, но знакомые называют Антошка-дурачок!

В его голосе не было ни капли смущения или обиды из-за такого прозвища. Он произнес его с той же радостной интонацией, с которой говорил все остальное.

– А почему дурачок? – поинтересовался Тимофей, невольно начиная проникаться симпатией к этому странному парню.

Он оглянулся на остальных призывников. В отличие от его нового знакомого, большинство из них сохраняли напускную серьезность, пытались выглядеть суровыми и непоколебимыми. Тимофей видел в этом лицемерие – они старались притвориться, что готовы к войне, что они непременно выживут и вернутся с победой. Но опыт жизни и какая-то внутренняя мудрость подсказывали ему, что именно такие, с их показной храбростью, умирают в первую очередь. Таковы жестокие правила войны.