Веня Хранитель Знаний – По ту сторону Проволоки (страница 2)
Наконец, тяжелая дверь здания со скрипом отворилась, и на крыльцо вышел грузный военный в генеральской форме с характерными знаками отличия. Его обильная шуба и меховая шапка выгодно отличались от скромного одеяния шофера. Лицо генерала было красным не столько от мороза, сколько от недавнего совещания и, вероятно, обильного обеда.
Увидев начальство, парень мгновенно прекратил свой танец и, подтянувшись, быстро скользнул к машине, открывая заднюю дверь для генерала. Тот тяжело опустился на сиденье, отдуваясь, словно вес государственных дел физически давил на его плечи.
– Поехали, – коротко бросил он, махнув рукой в сторону дороги.
Шофер ловко занял свое место за рулем, и ЗИС-5 тронулся с места, оставляя за собой шлейф выхлопных газов, смешивающихся с морозным воздухом.
Некоторое время они ехали молча. Генерал, казалось, был погружен в тяжелые размышления, а молодой шофер сосредоточенно вел машину по скользким улицам Астрахани, искусно объезжая ямы и снежные заносы.
– Тимофей, – внезапно нарушил молчание генерал, обращаясь к водителю.
Молодой человек украдкой взглянул в зеркало заднего вида и кивнул, показывая, что слушает.
– Что ты можешь сказать о данной ситуации? – голос генерала был усталым, но в нем слышалось искреннее любопытство.
Тимофей несколько секунд помолчал, словно собираясь с мыслями, затем ответил прямо, без лишнего подобострастия, но и без панибратства:
– Товарищ генерал, мне, как простому русскому мужику, всё кратко и по-своему, – его голос звучал молодо, но в нем уже угадывалась мужская твердость. – Я думаю, товарищ Сталин слишком сильно верит в то, что Германия пакт о ненападении будет соблюдать. По мне, этот Гитлер нападет на нас и глазом не моргнув. Нужно действовать, товарищ генерал, хотя бы оружие, на всякий случай, изготовить побольше.
Тимофей говорил без лишних прикрас, без “поцелуев золотого перстня”, как называли в народе чрезмерную лесть начальству. Его ладони крепко сжимали руль, а во взгляде читалась искренняя тревога за судьбу родины.
Генерал Минусов тяжело вздохнул, и в этом вздохе было больше информации, чем в длинных речах.
– Эх, Тимоша, Тимоша… – он потёр рукой заиндевевшее стекло. – Я ему то же самое говорю по телефону, а он всё одно: мол, я своё дело знаю и уверен, товарищ Минусов… Хоть кол на голове теши – ничего не поймёт!
Машина неторопливо двигалась по заснеженным улицам. За окнами мелькали типичные для Астрахани дома – смесь старинных купеческих особняков и новых советских построек. Люди, закутанные в тёплую одежду, спешили по своим делам, борясь с пронизывающим ветром.
– Товарищ Сталин человек сильный, крепкий, – продолжил Тимофей, осмелев от неожиданного откровения генерала. – Но он почему-то пакту о ненападении верит, а простым гражданам не хочет верить, когда они правду говорят. Ну ведь врёт, собака-Германия!
От эмоций он даже стукнул по рулю, тут же спохватившись и виновато глянув в зеркало. Но генерал, казалось, не заметил этой вольности.
К тому времени они уже подъезжали к дому генерала – солидному зданию в центре города, где располагались квартиры высшего командного состава. Тимофей аккуратно притормозил у парадного входа, но двигатель не глушил – в такой мороз это было чревато проблемами при повторном запуске.
– Тимоша, ответь мне на один вопрос, как человек человеку, – проговорил генерал неожиданно мягким, почти отеческим тоном. Его усталые глаза внимательно смотрели на молодого шофёра.
– Конечно, товарищ генерал, слушаю, – живо отозвался Тимофей, разворачиваясь к начальству.
– Все ли люди добрые? – вопрос прозвучал неожиданно философски. – Вот скажи, как деревенский парень, а не как шофёр моей машины!
В голосе генерала появились строгие нотки, будто от ответа зависело что-то важное.
Тимофей задумался. За окном крупными хлопьями падал снег, укрывая город белым покрывалом. Этот вопрос застал его врасплох, но не поставил в тупик.
– Знаете, товарищ генерал, – начал он после короткого размышления, – я думаю, что люди рождаются добрыми все без исключения.
Он помолчал, подбирая слова, затем продолжил:
– Но эта самая доброта – она как хрусталь и закалённое стекло. Хрусталь: один щелбан по стеночке, и он уже треснул, разбился. А закалённое стекло: даже сильные удары с трудом его разобьют.
Тимофей говорил медленно, словно сам обдумывал эту мысль в процессе разговора. Его серые глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь заснеженное стекло автомобиля.
– Вот и доброта такая же: у кого-то это закалённое стекло, остаётся с ними до конца их дней, у кого-то хрусталь – теряют его очень быстро и подчиняются жестокому миру, – он на мгновение замолчал, затем добавил с неожиданной искренностью: – А я верю, все люди могут быть хорошими, только не все этого могут в итоге принять и сохранить в себе.
Генерал Минусов слушал внимательно, не перебивая, и в его взгляде читалось что-то похожее на уважение. Однако он решил проверить глубину мысли молодого человека:
– А если человек из удовольствия мучает и калечит, при этом не чувствует совсем никаких угрызений совести? – спросил он, явно желая застать Тимофея врасплох.
Но тот ответил без промедления, и в его голосе звучала твёрдая убежденность:
– А это, товарищ генерал, не человек – это чудовище, у которого нет ни хрусталя, ни закалённого стекла. Чудовище, которое никогда не узнает ни любви, ни дружбы.
Взгляд Тимофея стал жёстче, в нём промелькнуло что-то суровое, не соответствующее его юному возрасту.
– Да им этого и не надо, раз они чудовища. Все эти чувства для них никчемны, – закончил он с нотой презрения в голосе.
Генерал Минусов некоторое время молчал, словно обдумывая услышанное, затем его лицо расплылось в довольной улыбке:
– М-да, так молод… а мысли зрелые, – он похлопал Тимофея по плечу. – Ладно, отдыхай, боец. На сегодня всё.
С этими словами генерал, кряхтя, выбрался из машины и, не оглядываясь, направился к подъезду своего дома. Тяжелая дверь за ним закрылась, отрезая от морозного воздуха.
Тимофей проводил начальство взглядом и, убедившись, что тот благополучно зашел в дом, тронулся с места. Машина медленно поехала по заснеженной улице, оставляя за собой две параллельные колеи.
«Интересно… кого на этот раз забрали?» – мелькнула в голове Тимофея мрачная мысль, когда он проезжал мимо здания НКВД. Он, как и все в те времена, прекрасно знал, что любой может оказаться под подозрением, что каждый сосед потенциально может настучать партии о “предателях родины”. После чего их под покровом ночи заберет черный воронок, и люди просто исчезнут, словно их никогда и не существовало.
Даже Тимофей, при всей своей простодушной честности, понимал, что это может произойти и с ним. Поэтому, как и все в те тревожные годы, он держал наготове небольшой чемоданчик с самым необходимым. Но, в отличие от многих, спал спокойно и не мучился мыслями о том, что его заберут. В душе он был чист и не видел за собой вины.
Он был простым русским парнем, выросшим в семье, где уважение к старшим и трудолюбие ценились превыше всего. Тимофей слушался мать и отца, чтил их учения и мудрость, впитанную с молоком матери. Он никогда бы не стал глумиться над слабым и беспомощным, никогда не поднял бы руку на женщину, что бы она ему ни сделала. Он был из тех, кто готов до последнего вздоха защищать родную землю, не щадя себя.
Машина остановилась у большого многоквартирного дома, где Тимофей делил комнату в коммуналке с еще двумя рабочими. Заглушив мотор, он некоторое время сидел неподвижно, глядя на падающий снег и размышляя о разговоре с генералом. Затем, решительно вздохнув, вышел из машины в морозную ночь.
Астрахань погружалась в сон, укрытая снежным одеялом, не подозревая о том, какие испытания готовит ей и всей стране наступающий 1941 год.
ГЛАВА ПЕРВАЯ: СЕРЕДИНА 1941 – СЕРЕДИНА 42 ГОДА
21 Июня 1941 года. Энгель сидела в машине и курила сигару, довольно наблюдая, как самолеты Вермахта летят в сторону СССР, продолжая курить, Энгель смотрела на сестру, которая с некоторым страхом смотрела в небо, на стальных птиц, несущих бомбы, Агнет было больно от одной мысли, что они просто летят убивать ни в чем не повинных людей, как врач она считала это абсолютно не правильным, но против сестры она не хотела идти, так как очень её любила и терпела это. Но в одном она была солидарна с сестрой: французов необходимо было приструнить – ещё до войны она была знакома с несколькими, все они оставили негативное отношение к себе своим поведением и мировоззрением.
Энгель же считала, что они все делают правильно, нацистская пропаганда очень сильно засела в её голове. Особенно по отношению к евреям, которых уже целыми группами травили и сжигали. Садистка испытывала отвращение ко всем завоёванным в первые два года странам Европы. её возмущал не тот факт, что они противились, а то, что они так быстро сдались, совсем не удовлетворив её желание войны, поэтому, единственная надежда была только на СССР, развеять её скуку и сломить сильного противника, который даст ей приятное ощущение соперничества.