Веня Хранитель Знаний – По ту сторону Проволоки (страница 4)

– Да потому что слишком радостный, – ответил Антон, ничуть не смущаясь. – Все говорят, что я на жизнь неправильно смотрю, слишком легко. А я думаю – чего хмуриться-то? Жизнь и так коротка.

Он слегка толкнул Тимофея плечом, как старого друга.

– Ну так, как тебя звать, милый друг?

– …Я Тимофей, – после небольшой паузы ответил парень. – Но знакомые меня никак не называют, я сирота.

Он произнес это просто, без самосожаления или желания вызвать сочувствие. Просто констатация факта, часть его жизни.

– А-а-а… Сочувствую, – Антон протянул ему руку, и в его зеленых глазах промелькнуло что-то глубокое, понимающее, несмотря на всю его внешнюю легкомысленность. – Надеюсь, мы не умрем раньше времени.

Эта фраза, сказанная с неизменной улыбкой, почему-то не показалась Тимофею кощунственной или неуместной. В ней была та прямота и честность, которая ему импонировала.

– Надеюсь, – просто ответил он, крепко пожимая протянутую руку.

В этот момент Тимофей почувствовал, что, возможно, нашел друга – первого за долгие годы одиночества, а может быть, единственного за всю свою короткую жизнь. Они сидели рядом, два молодых человека из разных уголков огромной страны, объединенные общей судьбой и надвигающейся грозой войны.

Грузовик продолжал свой путь к железнодорожной станции, где их ждал эшелон, готовый отправиться к фронту. Впереди были долгие дни войны, испытания, о которых они еще не могли даже догадываться. Но в этот момент, в кузове трясущегося ЗИС-5, между ними зародилась дружба, которая, возможно, станет одним из немногих светлых пятен в надвигающейся тьме.

Москва оставалась позади – город, который им, возможно, не суждено будет увидеть снова. Впереди была война, и они ехали ей навстречу с тем мужеством, которое всегда отличало русского солдата – без лишних слов, без громких фраз, просто выполняя свой долг перед Родиной.

16 Августа 1941 года. Осеннее небо над русской деревушкой было затянуто низкими, тяжелыми облаками, из которых моросил мелкий, пронизывающий дождь. Влага смешивалась с пылью и превращала дороги в вязкую жижу, затрудняя передвижение техники и людей. Но для операции «Тайфун» – масштабного немецкого наступления на Москву – такие погодные условия были лишь незначительным препятствием.

Агнет Вульф , медсестра одного из медсанбатов, следующих за передовыми частями Вермахта, стояла на окраине деревни, куда они прибыли несколько часов назад. В воздухе стоял запах сырости, дыма и чего-то еще – тяжелого, металлического, от которого к горлу подступала тошнота. Запах беды.

С самого начала кампании на Восточном фронте Агнет прочувствовала всю жестокость и бесчеловечность, которую несла с собой армия Вермахта. Еще во время польского похода она видела достаточно, чтобы понять – это не просто война за территории. Это война на уничтожение, война, в которой не действовали законы человечности и сострадания.

Но то, что происходило сейчас в этой русской деревне, превосходило все, что ей довелось видеть раньше.

Деревушка была крохотной – десятка полтора бревенчатых изб с соломенными крышами, несколько хозяйственных построек, старая церквушка с покосившимся куполом. Люди здесь жили простые, преимущественно старики, женщины и дети – мужчины были призваны в Красную Армию еще в первые дни войны.

Когда немецкие части вошли в деревню, сопротивления им не оказывали – да и кому было сопротивляться? Но это не остановило карателей. По отработанному сценарию жителей согнали в центр деревни. Дрожащие от страха старики, плачущие женщины с детьми на руках – они стояли молча, лишь изредка переговариваясь шепотом, и с ужасом смотрели на вооруженных до зубов захватчиков.

Затем последовал приказ, который Агнет услышала, стоя в отдалении, разбирая медикаменты для раненых: всех жителей загнать в большой амбар на краю деревни. Молодых женщин и девушек отделить.

С холодным ужасом она наблюдала, как безоружных людей, подгоняя прикладами, гнали к старому деревянному амбару, стоявшему на пригорке. Молодые девушки, отделенные от общей массы, кричали и сопротивлялись, но их сопротивление было бесполезным против вооруженных солдат.

Агнет хотела отвернуться, не видеть, что будет дальше, но какая-то часть ее – та, что еще верила в человечность, в возможность остановить это безумие – заставляла смотреть. Словно свидетельствовать об этом кошмаре было ее долгом перед теми, кто не сможет рассказать.

Она видела, как солдаты, смеясь и отпуская грубые шутки, разбирали симпатичных девушек, словно вещи, и уводили их в пустующие избы. Крики и плач разносились по всей деревне, но никто не спешил на помощь – немецкие офицеры и солдаты либо принимали участие в этом варварстве, либо равнодушно наблюдали со стороны.

А потом произошло то, что окончательно сломало что-то в душе Агнет.

Амбар, в котором были заперты остальные жители – старики, матери с детьми, подростки – внезапно вспыхнул. Огонь, словно живое существо, быстро охватил старое деревянное строение. Черный дым поднимался к серому небу, а из-за запертых дверей и окон донеслись душераздирающие крики и вопли.

Люди внутри бились в запертые двери, пытались выбраться через маленькие окна под крышей. Некоторые матери, обезумев от отчаяния, пытались спасти хотя бы своих детей – просовывали их через узкие окошки амбара, надеясь, что снаружи найдутся милосердные души, которые спасут малышей.

Но милосердия не было. Солдаты Вермахта, стоявшие в оцеплении вокруг горящего амбара, хватали выброшенных детей, поднимали их высоко над головой, словно рассматривая, а затем с хохотом бросали обратно в огонь.

Агнет в этот момент не могла поверить собственным глазам. Кадры этой жестокой расправы просто не могли быть восприняты ее сознанием, которое отвергало их, как смертельную болезнь. Ее затрясло, и тело, несмотря на теплый день, покрылось холодным потом. В ушах стоял непрекращающийся звон, сквозь который пробивались крики горящих заживо людей.

«Как? Почему? Это и есть то, о чем говорил фюрер? Это и есть великая миссия Германии?» – в ее голове сейчас творился сущий бардак из обрывков мыслей, которые она не могла собрать воедино.

Она не сразу заметила молодого офицера, который неспешно прохаживался неподалеку, с видимым удовольствием наблюдая за происходящим. Вся его униформа была безупречно чистой, стального цвета, даже сапоги оставались незапачканными, так как он тщательно выбирал, где ступать, предпочитая сухие участки дороги. Его выхоленное лицо с идеально выбритыми щеками и аристократическими чертами выражало холодное удовлетворение.

Он создавал образ человека, который всегда хотел оставаться чистым, делая грязные вещи руками своих подчиненных. Блестящие награды на его груди говорили о том, что он не раз отличился в боях, но Агнет сомневалась, что этот человек когда-либо рисковал собственной жизнью.

– И так будет с каждым врагом Германии! – высокомерно заявил офицер, поправив фуражку элегантным движением затянутой в перчатку руки. Он говорил достаточно громко, явно рассчитывая, что его услышат подчиненные и проникнутся его убежденностью.

Агнет, не выдержав, резко обернулась. Все ее тело дрожало, но не от страха, а от ярости и отвращения, которые она больше не могла сдерживать.

– Каким врагом?! – крикнула она, сделав несколько шагов в сторону офицера. Ее голос, обычно мягкий и тихий, сейчас звучал пронзительно и резко.

Офицер вздрогнул от неожиданности и повернулся к ней. Несколько мгновений он рассматривал стоящую перед ним медсестру с явным недоумением, не привыкший к тому, что кто-то может выразить несогласие с его словами.

– Это простые люди! – продолжала Агнет, указывая рукой на горящий амбар. Ее голос дрожал, но она не отступала. – У них даже оружия нет! Там старики, дети… Как это может быть оправдано?!

Лицо офицера изменилось. Первоначальное удивление сменилось холодной надменностью. Его тонкие губы растянулись в снисходительной улыбке, словно перед ним было непонятливое дитя, которому приходится объяснять простейшие вещи.

– Если бы оно было, моя дорогая, они бы сразу же начали по нам стрелять! – произнес он с нажимом, как будто разговаривал с умственно отсталой. – Эти русские свиньи иного обращения не заслуживают! Только те, кто принял Великий Третий Рейх, достойны пощады.

Он выпрямился во весь рост и задрал подбородок, словно орел, обозревающий свои владения. В его холодных глазах не было ни капли сомнения или раскаяния – лишь непоколебимая уверенность в собственной правоте и превосходстве.

Агнет почувствовала, как внутри нее поднимается волна такой ярости, какой она никогда раньше не испытывала. Рука сама собой сжалась в кулак, и она едва сдержалась, чтобы не отвесить этому самодовольному чудовищу пощечину. Но какая-то часть ее – возможно, инстинкт самосохранения, а возможно, последние остатки рационального мышления – удержала ее от этого шага.

Она знала, что подобный поступок не только не изменит ничего, но и приведет к мгновенному наказанию. А она нужна здесь – пусть не этим несчастным в амбаре, которым уже ничем нельзя помочь, но другим раненым, которые все еще могут быть спасены.

Поэтому Агнет просто отвернулась, стиснув зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Ее плечи дрожали от сдерживаемых рыданий и ярости.