Венера Петрова – Изящный прогиб (страница 4)

Итак, с 2004-м годом распрощались. Похоже, как обычно, мы с дочкой приехали домой, чтоб в холодные декабрьские и январские дни ползать по полу, умирая от угарного газа. Зимой наш дом традиционно превращался в газовую камеру. Странно, что мы все выжили. Кто умер, то по другим причинам.

У меня одной не день поедания прошлогодних салатов. Селёдки под шубой никогда не было по причине того, что пресноводную рыбу не ем. Зато есть закладки под шубой слов. Под этим ворохом слов всего-то два-три предложения из дневника 2005 года: «2 января 2005 года. Играли в балду с мамой и детьми. С сыном до 12 поговорили. Приятно поболтать с умным собеседником». Ему тогда было 15 лет. На 1 января 2025 года у меня всё тот же собеседник, с которым базар фильтровать особо не надо. Это дорогого стоит. В час тишины важно иметь того, с кем ты на одной волне, перед кем не надо казаться не тем, кто ты есть, кому врать не надо. В этом смысле мне повезло больше. Рожали ради пресловутого стакана воды на старости лет. Выживали на хлебе и воде, чтоб только детям было хорошо, а то стакана век не видать, как своих ушей. Хотя кто в юности думает об условном стакане. Обычно всё по залёту. Не знаю, помнят ли об этом стакане, когда на кону деньги. Кому по состоянию здоровья отказано иметь на закате дней подавальщиков стакана воды, что прикажете делать? Чтоб доказать свою лояльность, правильность солдатиком в прорубь иль как?

«Молчание – самая удобная форма лжи. Оно умеет ладить с совестью, оно оставляет лукавое право хранить собственное мнение и, возможно, когда-то сказать его» (Даниил Гранин). У меня такое чувство, что высказываюсь по полной. По факту – молчу. Многие молчат вынужденно, у меня же молчание – естественное состояние. Мой генератор слов работает 24/7. Если при этом я бы ещё говорила – это перебор. Стараюсь себя ограничивать, умерить пыл, остановить этот безумный поток слов. Потому нет нужды высказаться вслух.

Молчание, как залог твоего благополучия, душевного здоровья. Молчание – естественный фасад, за которым удобно прятать ум, порядочность, непохожесть. «Когда порядочность сродни подвигу, а подвига ни от кого требовать нельзя» (Анна Ахматова). Молчание, как говорится, золото. Но, скорее, молчание = равнодушие. Ты ровно дышишь ради душевного здоровья.

Я научилась молчать со значением. Может, это только мне самой так кажется. Когда-то умела выражать чувства одними глазами. Но с годами глаза тоже предпочитают молчать. Оно к лучшему.

В начале года вновь запускаю генератор слов. Моё молчание компенсируется словами. Многословие тот же фасад, за которым порой нет глубоких мыслей. Думать ныне чревато, а вдруг вычислят и сразу к стенке?

Слова – это уже кое-что. Не забываем, что в начале было слово. По утверждению Петра Гаряева, ДНК – это не просто биологический текст, а речевая структура, записанная в виде голограмм. Слова – это волны. Волны воздействуют на структуру ДНК. ДНК влияет на эмоции, память, здоровье, поведение и выборы. «То есть человек может менять своё внутреннее состояние не химически, а информационно. Речью. Тоном. Повторением. Структурой звука. И самое интересное: когда клетка умирает, ДНК продолжает некоторое время существовать как волновой фантом. То есть – информация не исчезает. Она держится в поле. Получается, что мы – живые голографические программы, которые можно обновлять».

Тесла называл числа 3–6–9 ключом ко всему в этом мире. Он понимал вибрацию как основу Вселенной – структуру повторения. Каждое повторяющееся действие формирует новую частотную волну, а каждая волна закрепляет новый паттерн поведения. Что говорил Тесла по сути: повторяй – и вибрация станет твоим характером; пиши – и структура закрепится в материи; произноси – и звук изменит внутренний сигнал.

И Гаряев, и Тесла говорили: мы – вибрационные существа, которым нужна правильная частота, чтобы выбиться на новый уровень; мысль – это слабая волна; слово – усиленная волна; записанное слово – волна, закреплённая в материи; повторение – кодирование.

То есть слова, сказанные вслух, записанные на бумаге и повторённые по схеме – это не мотивация. Это перепрошивка. Просто мыслить – оно хорошо и не всем дано. Кто умеет мысль выражать словами усиливает волны, а кто при этом слова записывает, закрепляет волну в материи. Повторяя вслух записанное слово, мы создаём код. Всегда подозревала, что не всё так однозначно. В этом что-то есть. Мир был создан, но он – не застывшая данность. Мы приходим в этот мир, чтоб добавить свой мазок. Есть всё же смысл в кажущейся бессмысленности бытия. Смысл в созидании, сотворчестве, мать его! Будем считать, что у меня некая миссия, а именно в преобразовании слабых волн коллективного мышления в кодовые слова. Отныне буду ловить взгляды молчунов, стараясь прочесть крамольные на сегодня мысли, чтобы втиснуть их как бы между прочим хотя бы между строк. Чтоб намного позже голову ломали – что за ворохом набора слов или за фасадом вполне материальным? Взломают код – может, минует участь быть описанным посмертно. Ведь некому будет вслух сказать за всех: «Не мы такие, жизнь такая, время было такое!». Так жизнь она всегда такая, да и времена всегда не те. Это вам не фасад потёмкинский. Хотя очень удобно на него ссылаться. Вот и нарисовалась ещё одна миссия – ломать фасад за фасадом, чтоб обнажить самую суть. Миссия для меня самой прослужит фасадом, чтоб никто и не подумал, никто и не заметил, что за фасадом… ничего. Ведь смысл в том, что смысла нет.

Жизнь на новом месте началась с того, что чуть не угорели всей семьёй в начале 70-х годов прошлого века.

Чудом выжили. И тогда, и потом. Но потом этот угарный газ стал неотъемлемой частью нашей жизни. Он не добил нас по одной простой причине, что со временем печное отопление стало не столь необходимым. Но оно не ушло совсем. В холода приходилось подтапливать, ибо электрические конвекторы не справлялись. Для большинства печка ассоциируется с теплом и уютом родного дома, с тихими семейными вечерами. Я же вспоминаю с содроганием. Может, только из-за этого меня не вдохновляет отрицательный прогресс, перспектива коллективной телепортации назад в прошлое. Это бы означало, что надо будет опять по два раза в день топить две эти прорвы. В ненасытные пасти двух печей в сезон нужно класть по два-три прицепа дров. Или самим их заготавливать весной, за деньги привезти их, колоть, сложить. Это говорит та, которой не приходилось самой топить печку. Почётная миссия истопника была возложена на отца. Да и всё остальное, кроме готовки, он делал сам. Боялся, что остальным это не под силу или по какой другой причине он никому другому не доверял, история умалчивает.

Может, просто не повезло с печками. Или папа тупо не умел топить. Да ведь он никогда в этом не признается. Хотя, вру, уж он-то умел признавать свои ошибки, каялся вслух и охотно просил прощения, если был не прав. Если я вся в отца, в этом мы с ним по разные стороны баррикад. Если и чувствую, что была слегка не права, не признаюсь в этом даже себе.

Не знаю, чьими произведениями были печки в двух квартирах, где довелось нам жить до собственного дома, наши две делал отец той, кого черти в чуме за ноги таскали. Будем считать, она и он – только герои, размазанные по книгам, размытые временем, они будто есть, может, их вовсе не было. Это мой изящный прогиб.

Он был чуть ли не единственным печником в районе. Хвалили ли иль нет его за мастерство, выбора-то не было. Делал он наши печи основательно, то есть, очень долго. Слишком старался, потому и медлил, делая частые перерывы на употребление спиртных напитков. В то время никто ничего не делал без этого дела. Те же дрова трактористы привозили только за водку. Наш дом обошёлся в тонну водки, это точно. Потому строили тоже долго. У нас не только печки были пьяными, весь дом будто с бодуна. Всё как-то не так, наперекосяк. Это дядя с другим нашим родственником потом всё переделывали и доделывали. Потому дом до сих пор стоит. Правда, не на своих двоих, а на бетонном фундаменте, благодаря действующему мужу. Каждый раз, принимая душ или сидя на троне, благодарю его, как какого-то бога. Особенно за то, что печей нет. Дом сам только приподняли, чтобы заменить фундамент, а две печи снесли под ноль.

Этот капитальный ремонт начался сразу после похорон моей матери. Вроде бы ничего такого нельзя затеять после этого. Но старейшина, которого однажды пыталась ввести в заблуждение, выдавая себя за жёлтый цветок под стать таким же шторам, любезно разрешил нам начать то, что планировали. Осиротевший отец, вдруг почувствовавший себя лишним, маялся без дела. Предложили натаптывать гравий под будущий фундамент. Для этого нужно было наматывать круги внутри периметра, что ему сразу же надоело. Проще ходить по сто раз в день к лесу и обратно, мозоля людям глаза, чем заняться чем-то полезным. Это круче, чем вымученные 10 тысяч шагов в день. Оно работает, ведь движение – жизнь. Жизнь, которую и врагу не пожелаешь, если под занавес всё время повторяешь: «Когда же конец, надоело».

Ну, а пока печник вращает глазами, ест глазами маму, прося добавки. Так, пил уже, ему всё мало. Зима наступит по расписанию, а у нас печки в зачаточном состоянии. Печник никак упиться не может. Ему мало водки, которой время от времени потчуют. Он ставит бражку. Для этого благого дела столько сахара и дрожжей угробил. За лето к глубокой осени две печи всё же поставил. На вид нормальные, хотя немного криво-косо. Только вот топить проблематично, ибо он что-то там напутал с этими дырками, в которые кирпичи заложены. Не знаю, как она внутри устроена, но пьяный печник явно что-то не так сделал, ибо обе печки топились как бы по-чёрному. Бог с ним, дымом, так отец закрывал задвижки раньше времени. С пылу, с жару, с синим пламенем. После начинается угар, который его самого почему-то не берёт. Впрочем, это долгая история, а мне полы помыть надо. Это – святое. Если папа был зациклен на топке, я же по части полов. Уборку я никому не доверяю. Пока руки-ноги работают, полы буду мыть сама. Я очень удивилась, когда муж по телефону сказал, что как бы занят – полы моет. У матери. И отец никогда в жизни полы не мыл.