Велислава Чернова – Пляска Лешего (страница 5)

Прохоров рядом тихо кашлянул и сделал вид, что сосредоточенно дует в кружку.

— Спасибо, — сказал Корнеев.

— Не за что. Гость в дом — хозяину знак. — Она встала, прошла к печи, повернулась. — Андреич, ты мне одно скажи. Ты в лес собираешься?

— Собираюсь.

— Не ходи завтра. Завтра — тихий день.

— Какой?

— Тихий. У нас тут раньше старики говорили: на четвёртое сентября, по-старому — на новолетие, и потом ещё четыре дня — лес тихий. В тихие дни — никто в лес не ходит. Лесорубы — они эту примету не знают, или плюют. А я вам говорю: завтра не ходите. Послезавтра — тоже. После послезавтра — можно.

— Баба Нюра… — начал Прохоров, и замолчал.

— Молчишь, Игорёш? Молчи. Ты сам знаешь.

Старуха вернулась к столу, села.

— А насчёт девки этой, что у тебя за плечом, — сказала она. — Береги её. Она — оберег твой. Если она от тебя отойдёт — ты пропал. Не ходи туда, где её рядом не будет.

* * *

Они вышли от бабы Нюры через час. Прохоров завёл «Ниву», и они поехали обратно к конторе, в участковый пункт, где у Прохорова был «штаб».

— Игорь, — сказал Корнеев, когда они уже катили по улице. — Что эта старуха.

— Она… — Прохоров чуть дёрнул плечом, не отрываясь от руля. — Не сумасшедшая. У нас её слушают. Она травница. К ней ходят с давлением, с детьми, с сердцем. Мне один раз вылечила бессонницу — настойками какими-то. Я атеист, Дмитрий Андреевич. Я вообще не верю в это всё. Но я могу сказать — она людей читает. Очень хорошо читает. Может, наблюдательная просто. Может, что-то ещё. Я не разбираюсь.

— А «тихие дни»?

— Местная примета. Лесорубы её знали раньше, в восьмидесятых. Сейчас никто не помнит, кроме стариков. Громов про неё, естественно, слышать не желает. У него план.

— Понятно.

Они припарковались у участкового пункта — небольшое кирпичное здание, рядом с конторой. Внутри — две комнаты: «приёмная» с обшарпанной казённой мебелью и «кабинет» Прохорова с письменным столом, сейфом, картой района на стене и старым «Пентиумом» под пыльной клавиатурой.

Прохоров достал из сейфа три папки, положил перед Корнеевым.

— Здесь — материалы по всем четырём случаям. Я подготовил.

— Спасибо, Игорь. Серьёзно.

— Не за что. Это моя работа.

Корнеев взял первую папку.

— Расскажите по памяти. Я потом прочту. Но сначала — вашими словами.

Прохоров сел напротив, положил руки на стол.

— Хорошо. Первый — Михаил Лосев. Сорок два года, лесоруб со стажем, бригада на третьей делянке. Случай — двенадцатого августа. Утром вышел на работу, после обеда не вернулся со «своего» куска. Нашли вечером — лежал лицом вниз в небольшой ложбинке, метров двести от пилы. Бензопила рядом, выключена. Ни царапины. На лице — спокойное выражение. Заключение: остановка сердца. Возраст, перегрузки, гипертония. Закрыли как «бытовое».

— Бытовое?

— Я знаю. Я сразу написал, что обстоятельства странные. Но из района пришла отписка. Громов своих врачей водит. На том и закрыли.

— Дальше.

— Второй — Семён Голубев. Двадцать восемь лет, тракторист, на четвёртой делянке. Двадцать пятого августа. Утром завёл трактор, поехал тащить хлысты к складу. До склада — два километра, дорога одна. Через полтора часа тракториста нет. Ребята нашли трактор в трёх километрах ОТ склада, в противоположную сторону. Семён сидел в кабине. Ремень безопасности пристёгнут. Двигатель выключен. Сам — мёртв, удар. Внешних повреждений нет. Заключение — снова сердце. У парня — двадцать восемь лет. У него за полгода до этого медосмотр был — здоров.

— Мог же и здоровый умереть.

— Мог, конечно. Но… Дмитрий Андреевич, я в этих местах вырос. Мой отец тут лесником сорок лет проработал. Я этих ребят знаю. Семён — это спортсмен. Он по утрам бегал. У него — никакой гипертонии.

— Хорошо. Третий?

— Третий — Анатолий Кудрин. Сорок пять лет. Бригадир четвёртой делянки. Тридцатое августа. Самый странный из первых трёх. Кудрин с утра ругался с двумя экологами — они опять заблокировали въезд, перегородили дорогу палаткой. Он их в матюги, они его в камеру снимают. Через час Кудрин один уходит вверх по делянке смотреть площадку. Бригада в это время в столовой. Через два часа Кудрина начинают искать. Находят к вечеру. В трёх метрах от тропы, по которой он пошёл. На земле, на спине. Глаза открыты. На лице — ужас. У этого экспертиза показала — сердце тоже. И на этот раз я уже отдельно потребовал токсикологию. Чисто.

— То есть третий — испугался до смерти.

— Похоже.

— Чего?

Прохоров молчал. Потом сказал:

— Не знаю. На земле возле него были круги. Странные.

— Как — круги?

— Как… как если бы кто-то вокруг него ходил. Несколько раз обошёл. В кругу — следы. Мужские, сорок четвёртый, может, сорок пятый размер, без рисунка. Как будто кто-то в кирзовых сапогах. Вот тут… — Прохоров достал из папки фотографию, пододвинул. — Видите?

На снимке — мокрая, чёрно-зелёная земля; в центре — место примятой травы, где, видимо, лежал человек; и вокруг — отчётливый круг, выдавленный в траве. Ровный круг, словно его рисовали циркулем. Шириной около пяти метров.

Корнеев долго смотрел на снимок. У него знакомо подёргивало под ложечкой — не страх, а та странная, внимательная пустота, которая приходила к нему перед тем, как он находил ответ на загадку.

— И никто не услышал? Бригада в столовой, в полукилометре?

— Никто. У меня в показаниях двадцать человек — все говорят, что было тихо. Никто не звал на помощь. Никто не ругался. Никто ничего не слышал.

— Хорошо. А четвёртый? Сухарев.

— Сухарев — это уже совсем. — Прохоров провёл ладонью по лицу. — Я вам всё в папке сложил. Вкратце: ночёвка в лесу, бригада из шести человек, парень вышел «по нужде», ушёл в темноту. Утром — на верхушке ели. Как туда забрался — никто не понимает. Альпинист, который снимал тело, отказался говорить. Я с ним отдельно беседовал три часа. Он мне сказал, цитирую: «Не пиши с моих слов. Я тебе по-человечески говорю — там, на верхушке, как будто стол какой накрыт. Над ёлкой воздух… вязкий. И парень сидит спокойно, как сидит. Мне страшно стало брать его, понимаешь? Я как будто чужого со свадьбы тащил. Не пиши».

— Не написали?

— Не написал.

Корнеев откинулся на спинку стула. Посмотрел на потолок. Лампа в плафоне подмигивала — где-то контакт.

— А что пятая папка? — спросил он, кивая на ещё одну тонкую папку, которую Прохоров не выкладывал.

— А это другое, — сказал Прохоров неохотно. — Это не лесорубы. Это для информации.

— Дайте.

Прохоров чуть помедлил, потом передал.

В папке было четыре листка. Заявления. Все — короткие, написанные от руки. Одна и та же история:

«…ушёл за грибами утром, к двенадцати должен был вернуться, не вернулся, прошу принять меры…»

«…пошла в лес собирать чернику, пять часов плутала, не помнит, как вышла, прошу зафиксировать, требует медицинской помощи…»

«…ехал на квадроцикле, заблудился, четыре часа кружил, два часа не помнит совсем, нашли местные грибники в шести километрах от собственной дачи…»

— У нас этого, — сказал Прохоров, — за лето около двадцати случаев. Я не все фиксирую — народ зачастую не хочет писать, машет рукой, «леший попутал, бывает». Здесь у меня — четыре, самые показательные. Все живы. У всех — частичная амнезия на несколько часов. У всех — чувство, что кто-то рядом ходил. Кто-то невидимый.

— Игорь, — сказал Корнеев очень спокойно. — Вы же местный. Что вы про это думаете?

Прохоров посмотрел на него. У него на лице ничего не дёрнулось — но в глазах появилось что-то, чего раньше не было. Глубокое и тихое.

— Я думаю, Дмитрий Андреевич, что в нашем лесу что-то происходит. И это что-то — связано с тем, что Громов второй год нарушает все возможные правила. Он уже двадцать «именных» елей свалил в этом сезоне — это я лично видел. Он на пятой делянке прошёл по ручью грейдером. Он на седьмой — вырубил островок осины, который, по словам моего покойного отца, нельзя трогать вообще. И он, я знаю, ведёт что-то на десятой делянке, куда меня не пускают. Меня. Участкового. Не пускают на свою же территорию, на которую у них, я уверен, нет нормальных документов.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать только одно. Что бы это ни было, оно — не из ниоткуда. Оно появилось этим летом. И оно реагирует на Громова. Не на нас. Не на грибников. На него и на его людей.