Велислава Чернова – Пляска Лешего (страница 7)

— А зачем вы тогда?

— Потому что у Громова с понедельника версия — это вы. И он давит. Хочет, чтобы я её принял. Я не приму. Но мне нужны факты, чтобы её отбить. И, — он чуть подался вперёд, — мне нужны факты, чтобы понять, что на самом деле происходит. Я не верю в случайные смерти. Особенно в такие.

Яра долго на него смотрела. У неё были, оказалось, очень серьёзные глаза — там, под бойким, агрессивным фасадом. Лицо младшей сестры в семье, где ей поручили защитить старшего брата, потому что сам он не справится.

— Хорошо, — сказала она. — Я отвечу на ваши вопросы. Но вы сначала ответите на мои.

— Договорились.

— Вы на чьей стороне?

Корнеев помолчал.

— Ни на чьей. На стороне закона.

— Это не ответ.

— Я знаю. Но другого у меня нет. Если Громов нарушает — я его прижму. Если у вас — состав преступления, я его зафиксирую. Если ни у тех, ни у других — есть третья сила, я её найду. Я это умею.

— Кем были до Управления?

— СК.

— Где?

— Москва.

— И как тебя выкинули в Костромскую область?

— Это длинная история. Я её рассказываю редко.

— Расскажешь — и спрошу про твоих лесорубов.

Корнеев выдохнул. В кострище шевельнулся уголёк, треснул, выстрелил искоркой в воздух.

— Хорошо. Год назад я вёл дело о хищении бюджетных денег в одном крупном проекте. По итогу — два уголовных дела, четыре подозреваемых, среди них — сын замминистра. Меня попросили это «согласовать сверху». Я отказался. Через два дня против меня возбудили дисциплинарку. Я выскочил, потому что у меня был хороший адвокат и знакомые в прокуратуре. Но из СК меня убрали. Сослали в провинцию. В Чернотопье. Там было… другое дело. После него меня перевели в Управление по особым делам. Сюда. К вам.

— Чернотопье — это где утопленницы?

— Где утопленницы.

— Я слышала про это. Не подробности — слухи. Что вы там нашли что-то.

— Нашли. Это закрытая информация.

— Я и не спрашиваю. — Яра кивнула. — Хорошо. По вашим лесорубам.

* * *

Они проговорили часа полтора. К ним постепенно подсели остальные — Дима в худи, ещё одна девушка по имени Вика, парень-татарин, очень спокойный, по имени Айрат. Разговор шёл по-деловому. Яра показала ноутбук, открыла папку «Хронология_СеверЛес»: фото порч на технике, копии запросов в надзор, скриншоты переписок, видеоролики с пикетов. На середине разговора она поднялась.

— Пройдём по поляне. У меня лучше под ногами думается.

Они пошли к краю леса. Айрат и Вика остались у костра. Дима в худи курил электронную сигарету и листал в телефоне.

— Дмитрий Андреевич, — сказала Яра, когда они отошли. — Я скажу вам кое-что. И мне очень не хочется этого говорить, потому что вы потом подумаете обо мне совсем не то.

— Говорите.

Они шли по краю поляны. Лес начинался сразу — стеной. Под ногами хрустели сухие хвоинки. Воздух был холодный, насыщенный ёлочным духом.

— У нас была акция, — сказала Яра. — В августе. Мы хотели запугать лесорубов так, чтобы они отказались выходить на делянки. Пугать их статьями нельзя — им деньги платят. Пугать ОМОНом — мы себе не можем позволить. Я придумала: «Леший». Старая местная страшилка. У меня в команде — Айрат, он художник по фолк-проектам, делал маски. Из коры, из веток. Очень большие, в человеческий рост. И мы… мы выходили на дорогу к делянкам ночами. В этих масках. Пугали бригады. Просто стояли. Никого не трогали. Просто стояли в темноте, в кустах. Один раз — выпустили в посёлок несколько домашних козочек, разрисованных белым. Бабы почти крестились. Я знаю, это смешно. Но у нас работало.

Корнеев молчал.

— Сначала — работало. Бригады стали выходить хуже. Один тракторист уволился. Кудрин — третий ваш — тогда впервые выматерился и пошёл в полицию. Прохоров. Нас, конечно, не нашёл. А потом начались смерти. И вот тут… — Она остановилась. — Дмитрий Андреевич. Слушайте внимательно. Я в чушь не верю. У меня — биологическое образование, аспирантура. Я — атеист.

— Что случилось?

— У нас стали пропадать маски. Из шатра, ночью. Утром — нет одной. На следующий день — нет ещё одной. Айрат думал, что это кто-то из ребят таскает. Поставили дежурство. В дежурстве — никого. Утром — ещё одна маска пропала. Потом… — она глубоко вздохнула, — потом на эти маски, выложенные в шатре в ряд, мы стали находить положенные сверху ветки. Ровно. Аккуратно. Не сбоку, а сверху, словно кто-то их «причёсывал». При этом, ещё раз: мы дежурим. У шатра — собака. Она не лает.

— Кто-то из ваших разыгрывает?

— Я думала. Потом — поняла, что нет. Я с этими людьми три года. Я их знаю. Это не розыгрыш. Айрат три ночи подряд просыпался в три утра — без будильника, на одной и той же минуте. Я тоже. Мы оба чувствуем, что в лесу что-то… есть. Я пыталась объяснить себе рационально — стресс, влияние коллектива. Но смерти-то не я придумала. И последняя — Сухарев на верхушке ели. Это уже не «нам показалось». Это уже физика отказала.

Они шли дальше. Корнеев посмотрел на лес — высокий, плотный, ровный.

— Яра, — сказал он. — Я вам сейчас задам трудный вопрос. Вы не обязаны отвечать. Но я бы хотел, чтобы вы ответили. Когда вы устраивали этот спектакль с масками — вы делали это только в качестве «давления»? Или на каком-то этапе… началось другое?

— Что — другое?

— Другое. Когда вы стали, скажем так, призывать. Или просить.

Она остановилась. Помолчала.

— Один раз, — сказала она тихо. — У костра. На полпьяна. Я подняла кружку и сказала… «Хозяин лесной, забери у нас этого Громова, он тебе и нам не даёт жить». Это была шутка. Все смеялись.

— Вслух сказали?

— Вслух. И в голос. И возле костра. Глупость, кажется, абсолютная.

— У вас в фольклоре, который вы изучали для масок, есть «правильный обряд» обращения к Лешему?

— Есть. Очень красивый. У меня в книге есть. Хотите — покажу.

— Покажите.

Они вернулись к шатру. Яра достала с полки тонкую книжку в мягкой обложке — «Лесные заговоры Костромского севера», областное издательство, 2008 год. Раскрыла, нашла нужное место.

— Вот. «Хозяин лесной, дед лесовой, прими поклон, прими хлеб, прими соль, не вёдывай ни моих ножек, ни моих ручек, ни моих глаз, ни моих ушей. А коли попросишь — отдам, что моё, не возьмёшь чужого. Аминь». — Она подняла глаза. — Я этот заговор у костра тоже как-то прочитала. По памяти. Думала — заодно с масками сделаем «настоящий» антураж.

— Хлеб, соль клали?

— Положили. Корочку. На пень.

Корнеев откинулся.

— Вы понимаете, что вы сделали?

— Что?

— С точки зрения фольклора — вы провели полный обряд. Хлеб, соль, формула, голос, искреннее намерение, имя того, кого надо «забрать».

— Это всё — фольклор, — сказала Яра. — Мы взрослые люди.

— Это мы с вами взрослые люди, — сказал Корнеев. — И именно мы с вами не можем объяснить, как Сухарев оказался на верхушке ели.

Они помолчали. Дима в худи у костра спросил издалека:

— Ребят, обед?

— Обед, — крикнула Яра, не отрывая глаз от Корнеева. — Дмитрий Андреевич, скажите честно. Я… виновата?

Он смотрел на неё несколько секунд. У неё было сильное, хорошо собранное лицо, по которому сейчас шла мелкая, плохо контролируемая дрожь — где-то под скулой и в уголке губ. Это было лицо человека, которому в первый раз пришла в голову мысль, что он, возможно, что-то страшное запустил.

— Не знаю, — сказал он. — Я ещё ничего не знаю. Но я скажу так: если в лесу что-то проснулось, то проснулось оно не от ваших масок. Маски — это лишь повод. Реальный спусковой крючок — Громов. Те деревья, которые он рубит, и те участки, по которым он ходит. У меня будут к вам ещё вопросы. Много. Возможно, я буду к вам наведываться часто. Но я попрошу одного. Никаких больше «обращений». Никакого хлеба и соли. Никаких заговоров.

— Поняла.