Велислава Чернова – Пляска Лешего (страница 6)

Корнеев медленно собрал папки в стопку.

— Хорошо. Спасибо, Игорь. Завтра я хочу заехать в лагерь экологов. Поговорить с Зиминой. Послезавтра — взять провожатого и пройти на третью делянку, где первый случай. И позвонить судмедэксперту в Кострому — пусть пришлёт расширенный отчёт по Сухареву.

— Я завтра не советую в лес, — сказал Прохоров и сразу смутился. — Простите. Не знаю, чёрт меня дёрнул. Просто… баба Нюра сегодня сказала — тихий день. У меня в отделе не одна она… ну, чувствует. У нас тут… в общем, не пойдём завтра. Поедем послезавтра. Лагерь экологов — это не лес, это поляна на старой узкоколейке. Туда можно. А в чащу — нет.

Корнеев посмотрел на него и неожиданно для себя улыбнулся.

— Хорошо, Игорь. Завтра — экологи. Послезавтра — третья делянка.

— Договорились.

— И ещё, Игорь.

— Да?

— Не скрывайте от меня ничего. Какая бы дурь ни казалась. Расскажите всё. Я в Чернотопье… — он запнулся. — Я в Чернотопье научился слушать.

Прохоров выдержал его взгляд.

— Спасибо, Дмитрий Андреевич, — сказал он. — Это, знаете… приятно слышать. А то меня с моими «странностями» в районе уже за дурака считают.

Они пожали друг другу руки — крепко, по-мужски, с той молчаливой договорённостью, которая иногда возникает между людьми, не успевшими ещё стать друзьями, но уже понявшими, что с этого дня они в одной команде.

* * *

Вечером Корнеев лежал на скрипучей пружинной кровати у бабы Нюры, в комнате, пахнущей лавандой и сухой травой, и смотрел в потолок. На потолке темнело от слабой лампочки сорокаваттной мощности неровное жёлтое пятно. За окном стояла поздняя сентябрьская ночь — с глухим шумом елей, далёким лаем собаки и одиноким криком неясыти где-то в чаще. Леса не было видно, но он чувствовался — как чувствуется в комнате присутствие большого зверя, который дышит за стеной.

Корнеев достал телефон. Сети не было — три полосы пропадали, потом проявлялись, потом снова пропадали. Он положил телефон на тумбочку и долго смотрел в темноту.

Девка стоит за правым плечом, сказала баба Нюра. Тёмненькая, серьёзная.

Корнеев закрыл глаза.

— Стой, — попросил он. — Не уходи. Я тут постараюсь по-человечески.

В комнате было тихо. Только за стеной, на кухне, тихо кашлянула старуха. И больше — ничего.

Корнеев заснул, держа правую руку на груди — словно прикрывая ту самую тонкую ниточку, о которой говорила хозяйка.

Глава 4. Зеленый щит

Утро встретило Корнеева холодом. На траве за окном — серебряный иней, тонкий и хрустящий, как заговорённое стекло. Над огородом стоял пар. Где-то очень далеко, у леса, прокричала ворона — впервые за сутки в Ельниках кто-то всерьёз подал голос, и от этого крика стало даже спокойнее. Значит, не вымерло всё. Значит, ещё дышит.

Баба Нюра уже хлопотала на кухне, когда он спустился. На столе ждали блины — стопочкой, тонкие, с подрумяненными краями, — банка варенья из лесной малины, кусок солёного сала и кружка топлёного молока. От молока поднимался тёплый, желтоватый пар.

— Мне бы кофе, — попросил Корнеев виновато.

— Кофий растворимый есть. Пей, какой найдётся.

Он пил растворимый «кофий» из жестяной банки, ел блины, и впервые за полгода не торопился. Это было странное ощущение. В Москве он не помнил себя без спешки.

— Куда сегодня? — спросила баба Нюра.

— К экологам. На четвёртый километр.

— А-а. К Зиминой. Хорошая девка. Только злая. Она тут ещё с весны бегает. Её Гришка Лосев ругал, говорил — Москва нанесла, ничего в нашем лесу не понимает. А она его потом малиной выходила, когда его ужалило в осиннике. Так что сразу знай, Андреич: она и Громову поперёк горла, и нашим — поперёк. Зато не прячется.

— Учту.

— И вот что, — баба Нюра подошла к нему, и он не успел понять, как она через стол перегнулась и сунула ему за ворот рубашки маленький мешочек на верёвочке. — Это полынь, чабрец и капля моего травника. Носи на шее. Леса много в посёлке, ты до меня ещё не понял, какая разница — посёлок и лес. У нас всё одно. Носи и не снимай. Хоть в баню ходи в нём.

Мешочек был тёплый — словно недавно лежал у её сердца. Пах горько, остро, чисто. Корнеев поправил воротник.

— Спасибо.

— На здоровье, сынок.

* * *

Лагерь «Зелёного щита» стоял на четвёртом километре старой узкоколейки. Узкоколейка была заросшая — рельсы кое-где ещё торчали из мха ржавыми зубьями, шпалы давно сгнили, а между ними, как в детских книжках, выросли молодые сосенки. По узкоколейке ходить было можно, ездить — нет. «Нива» Корнеева ехала рядом, по едва угадываемой, мокрой и глинистой колее, продавленной квадроциклами и мотоциклами активистов.

Поляна, на которой расположился лагерь, открылась внезапно. Деревья отступили. Перед ним оказалась довольно большая, метров сорок в поперечнике, поляна, посредине которой стояло шесть палаток разной выцветшей зелёной гаммы. У дальнего края — большой армейский шатёр, явно служивший общим помещением. Между палатками — натянутые верёвки с сохнущими ветровками и носками, кострище с подвешенным котелком, длинный самодельный стол из досок на чурбаках. Под столом валялся пёс — рыжий, лопоухий, в репейниках. Пёс лениво приподнял голову, посмотрел на «Ниву» и снова положил морду на лапы.

Когда Корнеев заглушил мотор, из шатра вышли двое. Парень — высокий, тонкий, с редкой бородкой, в серой худи; он держал в руках кружку с дымящимся напитком. Девушка — невысокая, сухощавая, в чёрной флиске и серых брюках, с короткой, почти под мальчика, стрижкой. Волосы у неё были тёмно-каштановые, блестящие; лицо — острое, со скулами; брови — густые, прямые; глаза — большие, карие, с оранжево-золотыми пятнышками радужки.

Это была Зимина. Корнеев узнал её ещё до того, как она открыла рот. По папке, которая лежала у него в «Ниве», по фотографии с задержания на пикете в Москве год назад, по выправке. Но на фотографии она была другой — более усталой, что ли. Здесь, на поляне, в лесу, она была дома.

— Вы Корнеев? — спросила она ровно.

— Я.

— Я Ярослава Зимина. Можно — Яра.

— Дмитрий Корнеев.

Он протянул удостоверение. Она бросила взгляд — не из любопытства, а из принципа. Потом посмотрела на него — и взгляд этот был не вежливый.

— Ну? Громов прислал?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Поговорить. У нас четыре трупа.

— Это не ко мне.

— У меня нет вопроса «к вам». У меня есть вопросы про лес. Вы тут второй месяц. Что-то видели.

Она посмотрела на него ещё раз — внимательнее. У неё был очень прямой, оценивающий взгляд, без женского кокетства, без сарказма, без флирта. Так смотрят полевые биологи на нового сотрудника.

— Кофе будете?

— Буду.

— Дима, — сказала она парню в худи, — налей следователю. И себе тоже, ты не выспался.

* * *

Они сели за стол у кострища. Кофе у экологов оказался настоящим — свежемолотый, в гейзерной кофеварке, поставленной на углях. Пах он так, как пахнут хорошие московские кофейни на Покровке, и здесь, посреди ельника, этот запах казался чем-то почти неприличным.

— Слушаю, — сказала Яра.

— Расскажите по-человечески, — попросил Корнеев. — Что у вас, на каких основаниях, чем вы занимаетесь.

— На каких основаниях? — Она усмехнулась. — На основании того, что Громов с прошлого года ведёт незаконные вырубки. Третья, четвёртая, седьмая делянки — у него истёк договор аренды в декабре. Он подал на продление, но рубит, не дожидаясь. На пятой и шестой — разрешения есть, но он выходит за квартальные сетки. И главное — у него есть десятая делянка. Туда никто не допущен. Я уверена, что там — заповедный массив. Эти ёлки — двести-триста лет. Их по закону трогать нельзя.

— Доказательства?

— У меня — четыре десятка фотографий, вертолётные снимки и запись бывшего сотрудника, который у меня в сейфе в Москве. Показания свидетелей. Чек, где Громов покупает не один и не два бензопильных диска для «именных» работ — это отдельная номенклатура, ею пилят только запрещённые к рубке деревья. Этот чек я добыла через подставного покупателя.

— Молодец.

— Не комплимент, я по делу. — Она отхлебнула кофе. — Дмитрий Андреевич. Я с вами буду откровенна. Мы — экологи. Мы блокируем подъезды. Мы пишем в надзорные. Мы выходим в эфир. Мы саботируем — да. Мы сливаем масло. Мы прокалываем шины. Мы перегораживаем дорогу телами. Мы ни одного человека не убили и не собираемся. И если вы пришли сюда вешать на меня четыре трупа — вы можете сразу разворачиваться и уезжать. Я устроюсь так, что будет скандал на всю Россию, и вашу командировку похоронят за неделю.

Корнеев медленно поставил кружку.

— Я не вешаю.