Велислава Чернова – Пляска Лешего (страница 4)

— Корнеев?

— Корнеев.

— Садитесь. — Не «здравствуйте», не «как добрались». — Кофе?

— Нет, спасибо.

— Зря.

Громов налил себе сам — из «Хеннесси». В стопку, не в стакан. Не выпил, поставил на стол. Это было обозначение: я могу пить виски в десять утра, у себя в кабинете, при следователе из Москвы; это — мой кабинет, моя контора, мой посёлок, мой лес.

— Дмитрий Андреевич. — Громов чуть подался вперёд. — Я ценю чужое время. Мне сказали, вы из «Управления по особым делам». Как ни звалось, я понимаю — Москва прислала кого-то. Я уважаю Москву.

— Спасибо.

— Поэтому скажу прямо. У нас тут — несчастные случаи. Сезон, мокро, скользко, бригады по двенадцать часов, по уставу. Люди — не из академиков. Глупость, водка, упало дерево. Я не оправдываюсь — я виню себя как руководителя. Но это не криминал. У меня тут и так недостача людей — экологи, сволочи, третий месяц парализуют работы. Контракты горят. Если вы будете долго ходить с лупой и спрашивать, кто видел Лешего, — мы закроемся. Триста человек на улице. Район — без налогов.

— Я не спрашиваю про Лешего, — сказал Корнеев спокойно. — Я задаю простой вопрос. Как ваш сотрудник, девятнадцатилетний Григорий Сухарев, оказался на вершине ели в пяти километрах от лагеря, причём, по предварительному осмотру, забрался туда ножками?

Громов мигнул. Только мигнул — не моргнул.

— Не знаю.

— Вот это и проблема.

Они помолчали. Где-то в глубине здания загудел кулер. На плазме без звука кто-то забил гол; зрители на экране радостно и беззвучно подскочили.

— Дмитрий Андреевич, — сказал Громов другим, более низким и спокойным голосом. — Вы человек умный. Я не стану вам говорить ничего, что может быть истолковано как давление. Я скажу только одно: я хозяин этого предприятия. Я плачу налоги, я плачу зарплаты, я кормлю триста семей. У меня в этих лесах — двенадцать делянок, пятьдесят километров узкоколейки, две лесопилки, три бригады. Я знаю каждое дерево, каждый ручей и каждого мужика. И я вам говорю: убийца у нас — экологи. Эта баба Зимина — она с весны тут шляется. У неё палатки, у них фейерверки, у них «акции». Они саботируют. Они изуродовали мне три «Урала». Они заперли въезд на четвёртую делянку. И вот теперь — пацаны мрут. Это совпадение?

— Это совпадение, — сказал Корнеев, — пока не доказано обратное. Мне нужны фамилии. Все ваши люди, кто работал в одних бригадах с погибшими. Все, кто видел происшествия. График работ за два месяца. Вахтовый журнал. Доступ к делянкам.

— Будет.

— И мне нужно поговорить с Зиминой.

Громов едва заметно поморщился — словно у него заныл коренной зуб.

— Их лагерь — на четвёртом километре в сторону Карьева. По старой узкоколейке. Если хотите, я дам провожатого. У меня там двое крепких ребят, они вас отвезут.

— Не надо. Я сам.

— Один?

— Один. Это будет официальный визит.

— Ваше дело. Только… — Громов взял со стола стопку, посмотрел на «Хеннесси», поставил обратно. — Корнеев. Я вам по-человечески говорю. В лесу — не ходите без местного. Что бы вы ни думали о деревенских сказках, у нас — живёт лес. Не Леший — лес. И он, гад, иногда такие фокусы строит, что я, мужик с двадцатилетним стажем в лесу, и то теряюсь. Берите Прохорова. Берите моих. Только не ходите один.

Это был, пожалуй, первый человеческий момент в разговоре. Корнеев посмотрел на Громова внимательнее — и впервые увидел в светлых, холодных глазах не злость, а глубокую, плохо скрываемую усталость. Этот мужик чего-то боялся. Не следователя из Москвы — чего-то другого.

— Учту, — сказал Корнеев и поднялся.

— Дмитрий Андреевич, — Громов тоже встал. — Если вам что-то надо — обращайтесь напрямую. У меня в посёлке — всё. Жильё, машина, баня. Всё, что не достанете в магазине, — у меня в холодильнике в подсобке. Берите.

— Спасибо. Я остановлюсь у бабы Нюры.

Громов кивнул, как будто давно ожидал такого ответа.

— Тогда — успехов в работе.

Корнеев вышел. На крыльце его ждали тот же охранник и пасмурный ветер. Воздух был влажный, с запахом сырости и далёкого костра. На небе — низкие, серые облака, медленно ползущие на запад. С лесопилки по-прежнему рвался вой пилорамы, ровный и однообразный, как зубная боль.

Прохоров стоял у «Нивы», засунув руки в карманы. Когда Корнеев подошёл, лейтенант посмотрел на него внимательно.

— Ну как?

— Громов как Громов. Поехали к бабе Нюре. По дороге расскажете мне, что у вас тут на самом деле творится.

— Расскажу, — сказал Прохоров. — Только… Дмитрий Андреевич. Не обижайтесь, но… Я не вру. Я сразу хочу, чтобы мы договорились — я не вру. Я не пьющий. На голове у меня всё на месте. И если я говорю, что у меня в журнале есть запись о четырёх случаях невозможного пути — это значит, что есть запись о четырёх случаях невозможного пути.

— Какого пути?

Прохоров посмотрел вдоль улицы. В конце посёлка, где начиналась лесная просека, висел туман — тонкий, утренний, никак не желающий уходить в сентябре.

— Когда человек выходит из дома, идёт по знакомой тропе, по которой ходил двадцать лет, и через полчаса оказывается там, откуда вышел, не сделав ни одного поворота. У меня таких — четверо. И один — Гришка Сухарев. Только его уже не спросишь.

Корнеев медленно выдохнул.

— Поехали к бабе Нюре, Игорь. И давайте, наверное, начнём с самого начала.

Глава 3. Дом с геранью

Баба Нюра жила на отшибе — последний барак на улице, обшитый когда-то синей вагонкой, теперь выцветшей до серо-голубого. У крыльца — палисадник со штакетником, за штакетником — две яблони и грядка с поздними помидорами, прихваченными первыми утренниками. На подоконниках — герань, целая армия гераней: красные, белые, розовые. Они смотрели на улицу через тюлевые занавески, как маленькие, очень любопытные старушки.

Сама баба Нюра вышла на крыльцо, едва Прохоров заглушил мотор «Нивы». Маленькая, сухонькая, в тёмном платке поверх седых волос, в синем халатике, поверх которого был накинут вязаный жилет. Лицо — морщинистое, с маленькими, очень ясными голубыми глазами; такие глаза бывают у северных бабушек, проживших жизнь у воды.

— Игорёша, привет.

— Здравствуй, баба Нюр. Это Дмитрий Андреевич, он у тебя поживёт.

— Пускай живёт, чего ж. Заходите, сынки. У меня щи, картошка с грибами, сегодня утром солила.

Корнеев забрал сумку, кивнул, поднялся по трём ступенькам. Доски крыльца были тщательно вымыты — пахло хозяйственным мылом и, чуть слышно, тушёным луком.

В комнате на втором этаже было тесно, но опрятно. Железная кровать с никелированными шарами, перина, подушка, одеяло в пододеяльнике с бледными васильками. Стол под окном, табуретка, шкаф для одежды, икона в углу — Никола Чудотворец, обвитый вышитым рушником. На полу — половик из лоскутов. Корнеев положил сумку на табуретку, посмотрел в окно. Окно выходило на огороды и дальше — на сплошную стену леса, метрах в трёхстах от посёлка. Лес стоял неподвижно, чёрно-зелёной ширмой, и смотрел на дом бабы Нюры.

Корнеев на секунду закрыл глаза. Открыл. Спустился вниз.

— Чай будешь? — спросила баба Нюра, ставя на стол алюминиевый чайник.

— Буду. Спасибо.

— А ты, Игорёша?

— Я кружку, и побежал. Дел много.

Они сели за стол. Бабе Нюре было лет восемьдесят — может, больше; она двигалась медленно, но точно. Поставила перед каждым кружку, налила крепкого, тёмного чая, на блюдце положила колотый сахар и пряники.

— Андреич, — сказала она вдруг. — Ты по делу или насовсем?

— По делу, — сказал Корнеев. — На пару недель, может, месяц.

— Хорошо. — Она посмотрела на него поверх кружки. — А хорошо, что не один.

— Не один?

— У тебя за плечом стоит. Девка стоит.

Корнеев замер.

Баба Нюра спокойно отхлебнула чая.

— Не пугайся, сынок. Я не сумасшедшая. Я просто… вижу. У нас в роду по матери все видели. У меня помельче, чем у бабки, но кое-что вижу. У тебя за правым плечом — стоит. Молодая, тёмненькая, серьёзная. Она не призрак. Это… как бы тебе сказать… как ниточка. От человека к человеку. Тонкая. Вот она — за тебя держится. Так что — не один ты в Ельниках. Имей в виду.

Корнеев молча смотрел в свою кружку. Чай в ней мелко подрагивал — от того, что он держал её.

— А слева? — спросил он негромко.

— А слева — пусто. Это хорошо. Слева у тебя должно быть пусто. Лес туда лезет. Если что — крестись левой рукой, шепчи: «Свято место не пусто, пустое место — не свято». Помогает.