Велислава Чернова – Пляска Лешего (страница 3)

За окном уплывала Москва. Сначала серые промзоны, склады, крыши гаражей, испещрённые чьими-то именами; потом — мокрые поля Подмосковья, деревни, где над колодцами стояли старухи с вёдрами; потом — лес. Сначала редкий, рваный, обрывистый, как старый ковёр; потом гуще, глубже, темнее. К Ярославлю стемнело. К Костроме совсем стало черно, и за окном тянулась только одна непроглядная, шумящая в стуке колёс полоса — лес.

Корнеев смотрел в эту полосу и думал, что никогда ещё лес не казался ему таким огромным.

Он вытащил из сумки книгу — «Северные предания и поверья». Открыл наугад. Страница приняла его взгляд, как принимает воду сухая земля.

«…По старым повериям, лес — не место, а живое существо. У него есть хозяин, которого называют по-разному: дедушка, шишок, лесной хозяин. Самое известное имя — Леший. Леший не зол и не добр. Он ревнив и ревностен. Он не наказывает за грех, он наказывает за нарушение устава. Лесной устав прост: бери ровно столько, сколько тебе нужно для жизни; не шуми сверх меры; не руби именные деревья; в "тихие дни" не входи в лес. Кто нарушает — того хозяин водит. То есть путает дорогу так, что человек ходит часами по своим следам, не видя и не узнавая их. Если человек смиряется и просит прощения, его выпускают. Если упорствует — заводят. Заведённого находят редко. А если находят — то так, что лучше бы не находили…»

Корнеев закрыл книгу. Положил её на колени. Прижал ладонью.

За окном летел чёрный, шумящий, дышащий лес. Где-то впереди — за лесом, за рекой, за разбитой грунтовкой — был посёлок Верхние Ельники, в котором его ждали четыре трупа, бизнесмен с прошлым, бригада экологов, лейтенант, который умел просить, и старый дед с заимки, о существовании которого Корнеев пока не догадывался.

И ждал хозяин. Ревнивый и ревностный.

Корнеев прижал ладонь к окну. Стекло было холодное.

— Слушаю, — сказал он тихо. — Тишину твою слушаю. Веди.

Лес за окном принял его слова — спокойно, как принимают вызов.

И повёл.

Глава 2. Верхние ельники

Дорога на Кологрив начиналась хорошим асфальтом и заканчивалась плохой памятью. Первые сорок километров от Костромы шли почти прилично — двухполосная трасса с разметкой, заправками через каждые двадцать вёрст, и придорожными кафе, где пахло пирожками с капустой и подгоревшим жиром. Потом асфальт начал крошиться. Потом разметка пропала. Потом исчезли заправки. Потом начался лес.

Корнеев сидел за рулём служебной «Нивы» — старой, в тёмно-зелёной краске, с воткнутой в гнездо прикуривателя зарядкой для рации, — и думал, что лес здесь не такой, как Подмосковье. В Подмосковье лес — это ленточка, нарезанная просеками; за просекой — обязательно поле, дача, посёлок. Здесь, под Кологривом, лес был сплошной. Он начинался и не заканчивался. Он стоял слева и справа, спереди и сзади. Между деревьями нельзя было увидеть ничего, кроме других деревьев. Изредка дорога ныряла в низину, через речку с чёрной торфяной водой, и тогда из-под мостика поднимался белый пар — словно вода под бетоном дышала. Через минуту лес снова смыкался над головой.

К часу дня Корнеев въехал в Кологрив. Маленький районный городок — серые двухэтажки, школа с облупленной штукатуркой, церковь с подновлёнными куполами, почта, аптека, два магазина, рыночек — два прилавка с ягодой и грибами. Над городом висело низкое, седое небо. Он заправился, выпил кофе из автомата на бензоколонке, спросил дорогу. Дорогу показала продавщица.

— До Ельников? Тридцать восьмой километр, поворот направо у пилы. Там не пропустишь — на повороте, прям у дороги, лесопилка стоит, дым валит.

— Спасибо.

— А вы по делу?

Он посмотрел на неё. Молодая, лет тридцати, с ярко накрашенными губами и усталыми глазами.

— По делу.

— Из города?

— Из Москвы.

Она помолчала.

— Дай вам Бог. — И отошла, не дожидаясь следующего вопроса.

* * *

Лесопилку он увидел раньше, чем поворот. Она торчала справа от трассы — длинный ангар из сине-серого профлиста, рядом с ним высоченные штабеля брёвен, высотой с двухэтажный дом. Над штабелями стояло облако опилочной пыли — золотистое, пахнущее свежераспиленной хвоей. Из ангара рвался ровный, надсадный, нечеловеческий вой пилорамы. Этот вой был слышен метров за двести и не утихал, пока он сворачивал с трассы и катил по разбитой грунтовке в сторону посёлка.

Дорога к Верхним Ельникам шла через лес — узкая, в двух колеях, с глубокими лужами в низинах. Колёса «Нивы» бросало и заносило. Корнеев ехал на второй передаче, не отрывая взгляда от дороги. Слева и справа стояли ели — высокие, чёрные, с лохматыми, как старые шубы, лапами. Кое-где между ними проступали подсохшие осины — рыжие, в багряных всполохах. Сентябрь начинал жечь лес сверху.

И всё было правильно — пейзаж, цвет, запах смолы, влажный воздух, — и при этом что-то было не так. Корнеев не мог сразу схватить — что. Только ехал и хмурился. К пятому километру понял.

Не было птиц.

Совсем. Ни вороны, ни сороки, ни синицы. Воздух был пуст — никакого щебета, никакого крика, никакой возни. Только гул мотора, шорох лап по крыше «Нивы» и отдалённый, всё ещё доходящий с трассы, вой пилорамы. Корнеев усмехнулся — криво, одной стороной рта. «Совпадение, — сказал он себе. — Птицы улетают. Сезон». И сам себе не поверил.

* * *

Верхние Ельники — это был не посёлок. Это был лагерь. Вытянутый вдоль одной длинной улицы, с десятком одноэтажных бараков по сторонам, с разбитой дорогой посередине. В конце улицы — контора «СеверЛеса», двухэтажная, с синим фасадом и спутниковой тарелкой на крыше. Перед конторой — площадка с лесовозами «Урал»; восемь штук, в грязи по подкрылок, из них три стояли с поднятыми кабинами — рабочие что-то ковыряли в моторах. По правой стороне улицы — клуб (на двери замок и табличка «закрыто на ремонт» с давно выцветшей датой), магазин («Продукты», вывеска от руки), фельдшерский пункт (окно заколочено фанерой), школа (одно крыло работающее, второе — глазницами выбитых окон).

По левой стороне — бараки. Длинные, дощатые, с рубероидом на крышах, прокопчёнными железными трубами буржуек. Между бараками — поленницы, трактор без колёс, собачья будка с цепью, но без собаки.

Корнеев припарковался у конторы, заглушил мотор, вышел. Воздух был мокрый, плотный, пах хвоей, гарью и человеческим потом. С лесопилки снова донёсся вой пилорамы. Где-то заскулил пёс. Из-за угла барака на него посмотрел мужик в грязной телогрейке — стоял с топором в руке и смотрел молча, не моргая. Корнеев кивнул. Мужик не кивнул.

— Дмитрий Андреевич?

Голос прозвучал совсем рядом. Корнеев обернулся. Перед ним стоял лейтенант — невысокий, рыжеватый, в форменной куртке и кепке, надетой так аккуратно, словно её только что принесли из ателье. Лицо у лейтенанта было простое, домашнее, с крапинками веснушек на переносице и серыми, очень внимательными глазами. Возраст — года двадцать семь, может, двадцать восемь.

— Да.

— Прохоров. — Он протянул руку. — Игорь. Лейтенант Прохоров, участковый. Я вас ждал.

Корнеев пожал руку. Ладонь у Прохорова была сухая, твёрдая.

— Здравствуйте, Игорь. Где можно поставить машину?

— У моего, можно. У меня тут служебная квартира при пункте, рядом со школой. Я для вас договорился — у бабы Нюры комнату, чистую, на верхнем этаже. Это почти в торце, последний барак. Только… — Прохоров оглянулся. — Сначала бы вам в контору заглянуть.

— А что в конторе?

— Громов. Артём Олегович. С утра вас ждёт. Сам приехал из Костромы.

Корнеев мельком глянул на крыльцо конторы. На крыльце стоял охранник — крепкий, в чёрной куртке, с лицом, скучающим от службы. У ворот, чуть в стороне, был припаркован чёрный «Лэнд Крузер» — тщательно вымытый, на московских номерах.

— Хорошо, — сказал он. — Сначала Громов.

— Мне с вами?

— Не надо. Подождите у машины. У меня к вам отдельный разговор.

— Понял.

Корнеев забросил сумку на заднее сиденье, запер «Ниву» и пошёл к конторе. Охранник на крыльце увидел его, чуть распрямился, открыл дверь — без улыбки, с молчаливым уважением людей, привыкших отличать «своего» от «чужого» с одного взгляда.

— Проходите. Артём Олегович в кабинете директора.

В коридоре пахло лаком, дешёвым кондиционером и чужими деньгами. Стены были обшиты пластиковыми панелями «под дерево». На стенах — фотографии: вертолётный снимок делянки, диплом «Лучший лесозаготовитель области, 2022», портрет губернатора с автографом. В конце коридора — дверь с золотистой табличкой «Директор Громов А.О.».

— Войдите, — раздалось изнутри прежде, чем он постучал.

Корнеев нажал ручку.

Кабинет был большой, неуютный, обустроенный по ставшему банальным шаблону «успешный человек 90-х»: огромный стол из тёмного шпона, кресло с высокой кожаной спинкой, три плазменных экрана на стене (на одном — карта делянок, на другом — биржевые сводки, на третьем — футбол без звука), на отдельной полке — макет лесоруба с бензопилой в карликовом масштабе и кубок «Победитель областного этапа», 2021. У дальней стены — диванчик и журнальный столик с пепельницей и бутылкой «Хеннесси».

И за столом — Громов.

Артём Олегович Громов оказался крупным мужиком лет сорока пяти. Бритый череп, короткая, с проседью, борода, лицо тяжёлое, плотное, словно вылитое из чугуна и потом обточенное на станке. Глаза маленькие, светло-серые, очень холодные. Дорогой свитер, дорогие часы, толстый перстень-печатка на правой руке. Он сидел в своём кресле, слегка откинувшись, и смотрел на Корнеева, как смотрит таможенник на чемодан, в котором, как он подозревает, лежит контрабанда.