Велислава Чернова – Пляска Лешего (страница 2)

— Я тоже. — Гречихин не сел. Он подошёл к столу, побарабанил пальцами по папке, посмотрел на Корнеева так, словно заново его оценивал. — Как вам моя контора?

— Нормально.

— «Нормально». — Гречихин усмехнулся углом рта. — Слушайте, давайте без этого. Вы ведь меня не любите. Вам не нравится, что вас вытащили из СК и сунули в наше управление с непроизносимым названием. Вы считаете, что вас списали в утиль. Это не так. Вас выдернули, потому что вы — единственный за последние три года человек, который не свалился с ума после Чернотопья. Это редкое качество.

— Я не уверен, что не свалился, — сказал Корнеев.

— Это и хорошо. Адекватные люди адекватно оценивают свою адекватность. — Гречихин сел наконец, придвинул папку Корнееву. — Кологривский район. Лесозаготовительный посёлок Верхние Ельники. Компания «СеверЛес». Три трупа за месяц, четвёртый — на прошлой неделе. Все — лесорубы или сезонные рабочие. Все — в лесу. Все — при обстоятельствах, при которых нормальный следователь напишет «бытовое» и закроет дело за отсутствием состава.

— А ненормальный?

— А ненормальный поедет туда и посмотрит, почему один из них сидел мёртвый на верхушке ели в пяти километрах от лагеря.

Корнеев медленно открыл папку. Сверху лежали фотографии — пять штук, чёрно-белые, плохого качества, явно распечатанные на офисном принтере. Он смотрел на них долго. На последней — длинный план — была видна гигантская ель, и на самой её макушке, тоненькой, почти волоском, сидела маленькая чёрная фигурка. Сидела ровно. С прямой спиной.

— Это не фотомонтаж, — сказал Гречихин. — Это снимал спасатель из района. Ему сейчас тридцать шесть, на учёте у психиатра не состоит, не пил. По крайней мере, не пил до того.

— Кто проводил осмотр?

— Местный участковый. Молодой, лейтенант. По-моему, толковый — но ему страшно. Он мне звонил два раза. Один раз — официально, с рапортом. Второй — в одиннадцать вечера, со своего личного, и попросил, я цитирую, «прислать кого-нибудь, кто умеет верить и не верить одновременно».

Корнеев молчал. Где-то внутри, под рёбрами, шевельнулось знакомое — то самое, что просыпалось в Чернотопье, когда он смотрел на след женской ноги, отпечатавшейся на иле, под слоем чистой, нетронутой воды.

— Я понял, — сказал он. — Когда выезжать?

— Сегодня. Машина внизу. До Костромы поездом, дальше тебя встретит наш человек, дадут служебную «Ниву». До Кологрива двести километров грунтовкой. До Ельников — ещё сорок. Связи, как в Чернотопье, не будет — там зона низкого приёма. По крайней мере, пока не подъедешь к посёлку.

— Кто на месте?

— Лейтенант Прохоров — участковый. Местный судмедэксперт — приедет из Костромы по вызову. Ну и… — Гречихин помедлил, — ты столкнёшься с экологами. Группа «Зелёный щит». Они третий месяц блокируют делянки «СеверЛеса». Не наша епархия — но без них, видимо, не обойдётся.

— Ясно.

— И ещё, Дмитрий. — Гречихин впервые перешёл на «ты». — Я тебя сразу предупреждаю: «СеверЛес» — это не кооператив сельчан. Это серьёзная контора. Хозяин — Артём Громов. По девяностым ходил. Сейчас — образцовый бизнесмен с депутатом в кармане. Он будет на тебя давить. Ему нужно, чтобы ты быстро написал «несчастные случаи» и уехал. Если ты этого не сделаешь, у тебя возникнут проблемы — не с лесом, с людьми. Не лезь в одиночку. Мы пришлём подкрепление, если попросишь. Только проси заранее, а не тогда, когда тебе уже скрутят руки.

— Я понял.

— И последнее. — Гречихин достал из ящика стола небольшой, плоский предмет — спутниковый телефон в чёрном чехле. Положил перед Корнеевым. — Зарядки на трое суток. Этот номер отвечает только мне. Связи в лесу не будет, но если с тобой что-то — нажми и держи кнопку три секунды. Пошлёт сигнал с координатами.

Корнеев посмотрел на спутниковый телефон, потом на Гречихина. Он не помнил, чтобы в Чернотопье ему давали что-то похожее.

— Так серьёзно?

— Я пока не знаю, насколько серьёзно. Знаю только, что мне не нравится, как пацан сидел на ели. И не нравится, что в Чернотопье — сам помнишь, как было. Я не суеверный человек, Дмитрий. Но я очень не люблю не понимать происходящее. Поэтому туда едешь ты. Иди.

Корнеев встал, кивнул, забрал папку и спутниковый телефон. У дверей он остановился.

— Сергей Петрович, — сказал он. — А почему именно я?

Гречихин посмотрел ему в глаза. У него были усталые, выцветшие, почти бесцветные глаза, какие бывают у людей, видевших много неудобной правды.

— Потому что ты, Дмитрий, — единственный, кого мне порекомендовали не из «своих». Мне про тебя одна девушка из Чернотопья по местному радио передала. Через нашего сотрудника, который туда ездил по другому делу. Сказала: «Если у вас опять что-то полезет, посылайте Корнеева. Он умеет слушать тишину». Я тогда подумал, что это сказки. А теперь думаю — не сказки.

Корнеев замер на полшаге. В груди что-то оборвалось — коротко, тонко, как лопнувшая в темноте струна.

— Имя девушки? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не помню, — пожал плечами Гречихин. — Какое-то редкое. Старое. Иди, Корнеев. У тебя поезд через четыре часа.

Корнеев вышел в коридор и долго стоял, опершись плечом о стену. Стена была холодная, чуть жирная — её недавно красили. Он закрыл глаза.

Василиса.

Он не звонил ей сорок шесть дней. Он считал. Он не знал, почему считает, но считал — каждое утро, бритвенный счёт, как зарубки на рукояти. И вот она — через двух начальников, через чужого сотрудника, через какое-то «местное радио» — передала ему весточку. Не «привет», не «помнишь меня?», а: «он умеет слушать тишину».

«Тогда слушай», — сказал он себе. Открыл глаза, выпрямился и пошёл по коридору.

* * *

До поезда оставалось три часа сорок минут. Корнеев заехал домой — собрать сумку. Двушка в Кузьминках, снятая на полгода, выглядела как место, где никто не жил: на кухне — чайник и кружка, в комнате — кровать без покрывала, в углу — стопка книг по криминалистике и одна, новая, в простой бумажной обложке. «Северные предания и поверья. Записки этнографа Веселова». Он купил её три недели назад в букинистике на Чистых прудах, открыл один раз, прочёл предисловие и захлопнул. Сегодня он сунул её в сумку поверх белья. Зачем — не объяснял себе.

В сумку легли: две рубашки, бельё, тёплый свитер (сентябрь — но Кологрив не Москва), джинсы, спортивный костюм, кобура с табельным «Макаровым», два полных магазина, удостоверение, командировочное, ноутбук, зарядки, два блокнота, ручка, спутниковый телефон Гречихина. Аптечка. Нож — простой, складной, с лезвием в шесть сантиметров; не для боя, для жизни. Пачка «Парламента». Зажигалка.

Он остановился на пороге кухни и посмотрел на холодильник. На холодильнике, под магнитом «Сочи 2014», висела фотография. Пятилетняя Лена держала за лапу плюшевого медведя; медведь был больше Лены. Лена смеялась. Чёрно-белая копия, давно выгоревшая на свету.

— Я скоро вернусь, — сказал он сестре.

Лена не ответила. Лена не отвечала уже семь лет. Семь лет, два месяца, тринадцать дней — этот счёт он не вёл сознательно, цифры приходили сами, если он давал им волю. С Чернотопья они приходили реже. Он не понимал, лучше это или хуже.

На столе зазвонил телефон — мобильный. Корнеев глянул на экран. Номер был незнакомый, но определитель показывал «Чернотопье, ФАП». Сердце подпрыгнуло резко, как мальчишка из-за забора.

Он взял трубку.

— Корнеев слушает.

В трубке помолчали. Потом женский голос — низкий, спокойный, чуть хрипловатый, какой он помнил, — сказал:

— Дима.

Только одно слово. Без здравствуй. Без как ты. Просто его имя в её рту, и от этого имени в кухне сразу стало теснее.

— Василиса.

— Я слышала, тебя посылают в Кологрив.

— Уже знаешь?

— У меня тут… — она запнулась, — связи. Слухи. Бабка Анфиса третий день говорит про лес. Она и до Чернотопья начинает чувствовать, когда где-то опять открывается.

— Что — открывается?

— То, что не должно было закрываться, но мы заставили закрыться. Ты приедешь?

Он понял по интонации — спросила не «когда», а «приедешь» — приедешь сюда, по пути.

— Я… — Он посмотрел на часы. — У меня поезд через три часа. Из Москвы до Костромы, потом машина. Это не через тебя.

— Я знаю, что не через меня. — Она помолчала. — Дима, послушай. Леший — не она. Кикимора шептала. Леший ВЕДЁТ. И тех, кого он ведёт, потом находят странно. Если найдут. Ты понимаешь?

— Я… да.

— Ты не понимаешь. Ты пока ничего не понимаешь. — Голос её дрогнул, и он впервые за два месяца услышал в ней не знахарку, не девочку из снов, а женщину, которая боялась. — Я не могу к тебе приехать сейчас. У нас тут… ну, у нас тоже не всё спокойно. Но я тебе пришлю кое-что. Через неделю-две — на адрес почты в Кологриве. Носи это. Не снимай. И не смейся.

— Я не буду смеяться.

— Дима. — Она помолчала ещё дольше. — Я тебя жду.

И положила трубку.

Он стоял в кухне с замолчавшим телефоном в руке. За окном гудел двор, на лестнице тявкала чья-то собака, в радиаторе булькала вода. Реальный, плотный, нормальный мир. И прямо посреди этого мира, выровненный по швам бетонных плит, аккуратно стоял мост — узкий, шаткий, ведущий куда-то, где он, Корнеев, обещал не быть. Мост никуда не делся. Мост ждал.

Он положил телефон в карман, застегнул сумку, вышел из квартиры и запер дверь.

* * *

Поезд отходил с Ярославского в семнадцать сорок две. Корнеев сидел у окна в купе, один; вторая верхняя полка пустовала, на нижней дремал командированный из «Газпрома», в вагоне-ресторане играла попса начала двухтысячных.