Велислава Чернова – Печать водяного (страница 7)

— Когда?

— Завтра. Я пришлю адрес.

— Я знаю адрес. — Пауза. — Дмитрий.

— Да?

— Вода у тебя в квартире. Я чувствую. Стакан. Или кран. Что-то маленькое. Не пей эту воду. Ни при каких обстоятельствах.

Корнеев посмотрел на окно своей квартиры — тёмное, пустое.

— Я не пил.

— Хорошо. Я буду завтра к вечеру.

Она повесила трубку.

Корнеев стоял на мокрой улице, в свете единственного фонаря, и думал о том, что эта женщина чувствовала стакан воды в его квартире за четыреста километров. И о том, что завтра она приедет. И о том, что впервые за долгое время ему не хотелось доставать фляжку.

Он поднялся в квартиру. Стакан стоял на столе — пустой. Сухой. Но на столешнице вокруг него — мокрый круг. Ровный. Идеальный.

Корнеев переставил стакан в шкаф, протёр стол и лёг спать.

Квартира была маленькой, но уютной по-советски — тем уютом, который создаётся не дизайном, а временем: вещи, притёршиеся друг к другу, запахи, впитавшиеся в стены, тишина, привыкшая к одиночеству. Корнеев стоял посреди комнаты и думал, что это место — идеальная декорация для его нынешнего состояния. Мебель из восьмидесятых, обои в цветочек, занавески с подсолнухами — всё говорило: «Здесь когда-то жили. Потом — перестали. Но стены помнят».

Он разложил на столе материалы — все пять дел, фотографии, протоколы, карту озера. Включил ноутбук и начал систематизировать.

Хронология. Корнеев любил хронологии — они превращали хаос в последовательность, а последовательность можно было анализировать.

Двадцать пятого августа: Кашин. Вышел из гостевого дома вечером, якобы покурить. Последний звонок — жене, в 22:47. «Не волнуйся, буду поздно». Утром — в озере. Глубина 38 метров. Печать чешуи.

Седьмого сентября: Демидов. Ужинал в кафе администрации с Вереницыным и Щуровым. Ушёл в 23:10. «Пройдусь до гостевого». Не дошёл. Утром — в озере. 51 метр. Чешуя.

Девятнадцатого сентября: Рябов. Был в номере один, смотрел телевизор. Камера на входе зафиксировала выход в 01:30 — необъяснимый, без видимой причины. Шёл к озеру целенаправленно, как по компасу. 60 метров. Чешуя.

Третьего октября: Попович. Последний звонок — партнёру в Москву, в 20:15. «Что-то здесь не так. Вода… странная». Партнёр не придал значения. Утром — 30 метров. Чешуя. Водоросли в кулаках.

Одиннадцатого октября: Лисицын. Стоял на пирсе, курил. Окурок — на досках. Следы — только его. 45 метров. Чешуя.

Пять утоплений. Пять бизнесменов. Пять партнёров одного проекта. Интервал — 10-13 дней. Закономерность? Или ритм?

Корнеев открыл лунный календарь на ноутбуке. Проверил.

Двадцать пятое августа — три дня до новолуния. Седьмое сентября — два дня после. Девятнадцатое — четыре дня до. Третье октября — день до. Одиннадцатое — нет корреляции.

Неточно. Но три из пяти — в пределах двух-трёх дней от новолуния. Это могло быть шумом, а могло быть сигналом. Корнеев пометил в блокноте: «Проверить лунные фазы. Новолуние — триггер?»

Он встал, подошёл к окну и открыл его. Октябрьский воздух ударил в лицо — мокрый, холодный, с привкусом озера. Корнеев вдохнул глубоко и закрыл глаза.

Звук. Тихий, на грани восприятия. Не музыка — не шум — что-то среднее. Мерное, ритмичное, похожее на дыхание. Или на колыбельную, которую поют очень далеко и очень тихо. Корнеев прислушался. Звук шёл от озера — через дома, через деревья, через мёртвые камыши. Инфразвук? Эффект ветра? Или — голос?

«Мама, там кто-то поёт», — сказала Лена, когда ей было пять. Прижалась ухом к стеклу и слушала.

Корнеев открыл глаза и закрыл окно. Руки дрожали — мелко, предательски. Он сжал кулаки и подождал, пока дрожь утихнет.

Факты. Только факты. Мистику — потом.

Он сел за стол, взял телефон и набрал номер Центрального архива Тверской области.

— Добрый вечер. Следователь Корнеев, Москва. Мне нужна информация по деревне Нижние Мочалы. Год — тысяча девятьсот шестьдесят третий. Документы по переселению жителей при строительстве водохранилища. Всё, что есть.

Голос на том конце — женский, усталый — записал запрос и пообещал ответить «в течение трёх рабочих дней».

Три дня. За три дня могут утонуть ещё двое.

Корнеев повесил трубку, налил воды из бутылки — своей, привезённой, — и начал составлять план.

Первое: осмотр всех мест обнаружения тел. Завтра, с Брагиным.

Второе: допрос свидетелей — обслуга гостевого дома, рыбаки, местные.

Третье: Нина Рыбакова. Хижина на северном берегу.

Четвёртое: Щуров. Проверка биографии. Глубоко.

Пятое: Василиса. Приезд. Помощь.

Он подчеркнул пятый пункт и отложил блокнот.

За окном стемнело окончательно. Озеро было невидимым — но Корнеев знал, что оно там. Огромное. Тёмное. Терпеливое. Ждущее.

Он разделся, лёг на кровать и закрыл глаза. Сон — если придёт — будет недобрым. Корнеев знал это заранее, как знают погоду по боли в суставах.

Сон пришёл — и был именно таким, как он ожидал.

* * *

Во сне он стоял на дне озера. Вокруг — дома. Деревянные, с резными наличниками, покрытые тиной. Тишина была оглушительной — не отсутствие звука, а звук тишины, плотный и тяжёлый, как вода. В окнах домов горел зеленоватый свет.

Лена стояла на пороге одного из домов.

Четырнадцать лет. Худенькая, в белом платье, мокрые волосы облепили лицо. Она улыбалась — той же спокойной, невозможной улыбкой, что у мертвецов в морге.

— Дима, — сказала она, и голос был приглушённым, как из-под толщи воды. — Ты приехал. Я долго ждала.

— Лена…

— Не бойся. Здесь хорошо. Тихо. Они заботятся о нас.

— Кто — они?

Лена подняла руку и указала куда-то за его спину. Корнеев обернулся.

За ним стоял столб тёмной воды — высокий, от дна до поверхности, медленно вращающийся, как водоворот, вытянутый вертикально. В его глубине что-то двигалось — огромное, тёмное, живое. Корнеев видел контуры: широкие плечи, массивная голова, длинные руки, тело, увитое водорослями и тиной. И глаза — два зелёных огня в темноте, древние, нечеловеческие, смотрящие прямо на него.

Он проснулся с криком — и обнаружил, что подушка мокрая.

Не от пота. От озёрной воды.

Глава 4. Первая ночь

Она приехала на рейсовом автобусе — единственном, который ходил из Твери в Озёрное, раз в день, в пятнадцать тридцать. Корнеев стоял у остановки — бетонный козырёк, ржавая скамейка — и смотрел, как автобус, старый ПАЗ, выплыл из тумана, как корабль из молока.

Двери открылись. Вышли трое: бабка с сумкой на колёсиках, мужик в камуфляже — охотник или рыбак — и Василиса.

Она была другой. Не той, какой он запомнил по Чернотопью, — не загадочной болотной отшельницей в длинной юбке и платке, пахнущей травами и дымом. Сейчас на ней было тёмное пальто, сапоги до колен, волосы — чёрные, тяжёлые, до лопаток — собраны в хвост. Обычная женщина двадцати девяти лет, приехавшая в провинцию. Красивая — Корнеев это знал, но каждый раз поражался заново: высокие скулы, тёмные глаза, тонкие запястья, что-то птичье в развороте плеч.

Она увидела его и остановилась. Три секунды они стояли друг напротив друга — расстояние в десять шагов, которое ни один не торопился преодолеть.

— Привет, — сказал Корнеев.

— Привет.

Он подошёл и взял её сумку — большую, холщовую, тяжёлую.

— Что внутри? Кирпичи?

— Травы. Свечи. Книги. — Василиса чуть улыбнулась. — То, что может понадобиться. Ты же не сказал, что именно здесь происходит. Только — «приезжай».