Велислава Чернова – Печать водяного (страница 8)

— Я скажу. По дороге.

Они шли по главной улице к квартире, и Корнеев рассказывал: пять утопленников, чешуя на горле, вода в закрытых кранах, проект на озере, затопленная деревня. Василиса слушала молча, и Корнеев видел, как её лицо меняется — не от страха, а от чего-то большего. Понимания. Узнавания.

— Затопленная деревня, — повторила она тихо. — Дома на дне. Люди, которых не спасли.

— Шестьдесят человек, — сказал Корнеев. — Предположительно.

— Не предположительно. Они там. — Василиса остановилась. Они стояли у поворота к берегу, и озеро было видно в просвете между домами — серая полоса воды за камышами. Василиса смотрела на неё, и Корнеев увидел, как побелели её пальцы, стиснувшие ремень сумки.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Город, — сказала она. — Я чувствую город на дне. Не деревню — город. Они жили там шестьдесят лет. Рождались. Умирали. Это уже не деревня — это мир. Свой мир, под водой, со своими законами. — Она повернулась к нему. — И с хранителем.

— Водяной.

— Да. — Василиса сглотнула. — Дмитрий, я должна тебе кое-что объяснить. Мороковы — мой род — хранительницы болота. Наша стихия — земля, трясина, торф. Мы знаем, как разговаривать с тем, что живёт под ногами. Но вода… — Она обхватила себя руками, как от холода. — Вода — противоположная стихия. Для меня — враждебная. Я чувствую озеро, да. Но оно чувствует меня тоже. И оно не радо.

— Не радо — чему?

— Мне. Тому, что я есть. Болотная ведьма на берегу озера — это как огонь рядом с порохом. Мы — разные стихии. Они не дружат.

Корнеев смотрел на неё — на эту женщину, которая ехала четыреста километров в автобусе, чтобы оказаться рядом с тем, что её пугает. Ради него. Потому что он попросил.

— Ты можешь уехать, — сказал он. — Если это опасно для тебя.

— Нет.

— Василиса…

— Нет. — Она посмотрела на него прямо, без тени улыбки. — Ты позвал. Я приехала. Если ты думаешь, что я развернусь из-за страха — ты меня плохо знаешь, Дмитрий Корнеев.

Он не нашёл, что ответить. Они молча дошли до квартиры.

* * *

Квартира была маленькой — одна комната с кроватью и диваном, кухня, ванная. Корнеев поставил сумку Василисы в угол и развёл руки:

— Ты — на кровати. Я — на диване.

— Хорошо. — Василиса огляделась. Корнеев следил за её взглядом: обои в цветочек, занавески с подсолнухами, стол с разложенными фотографиями, ноутбук на подоконнике. Её глаза задержались на кухне — на раковине, на кране.

— Вода из крана. Ты говорил — стакан наполнился сам.

— Да. Ночью. Утром — пуст.

Василиса подошла к раковине. Не дотронулась — просто стояла рядом, наклонив голову, как будто слушала. Корнеев ждал.

— Он знает, что ты здесь, — сказала она наконец. — Водяной. Он почувствовал тебя, как только ты приехал. Стакан — это не угроза. Это… приветствие. Он здоровается.

— Здоровается, наполняя стакан озёрной водой в закрытой квартире?

— У него нет других способов. Он — вода. Он общается через воду. — Василиса открыла свою сумку и начала доставать вещи: пучки сухих трав — полынь, чабрец, зверобой; свечи — толстые, восковые, тёмно-жёлтые; маленькую глиняную плошку; мешочек с чем-то, что звякнуло. — Я поставлю защиту. Не от Водяного — от воды. Чтобы она не входила сюда без спроса.

— Ты можешь это сделать?

— Могу. Но это как… запирать дверь от соседа, который сильнее тебя. Замок продержится, пока сосед не решит вломиться.

Она работала быстро, сосредоточенно — развешивала пучки полыни над дверью и окнами, расставляла свечи по углам, рисовала мелом на полу у порога символы, которых Корнеев не знал. Славянские, судя по виду: угловатые, с завитками, похожие на руны, но не руны.

— Что это? — спросил он, присев рядом.

— Обереги. Земляные знаки. — Василиса провела линию мелом от порога к окну. — Вода не проходит через землю без разрешения. Это — разрешение, только наоборот: запрет. «Здесь — земля. Воде — нельзя».

— Звучит как заклинание.

— Звучит как закон. Просто очень старый.

Она закончила через двадцать минут. Комната пахла полынью и воском. Свечи горели по углам — маленькие жёлтые огоньки, создававшие тени на стенах. Василиса вымыла руки (обычной водой из крана, Корнеев заметил — прозрачной, нормальной) и села за стол.

— Покажи мне фотографии, — сказала она.

Корнеев разложил перед ней снимки: пять тел, пять чешуйчатых узоров на горлах, крупные планы, общие планы, карта озера с отметками.

Василиса смотрела долго. Брала каждую фотографию, подносила к свечке, поворачивала. Её лицо было неподвижным — маска концентрации, знакомая Корнееву по Чернотопью.

— Печать, — сказала она наконец.

— Печать?

— Печать Водяного. Так это называется в старых книгах. Водяной метит тех, кого забирает. Не всех утопленников — только тех, кого считает своими. Кого берёт не случайно — осознанно.

— Осознанно? То есть он выбирает жертв?

— Он не убивает, Дмитрий. — Василиса покачала головой. — Водяной — хранитель. Он забирает тех, кто нарушил его территорию. Кто потревожил дно. Кто тронул мёртвых. Для него это не убийство — это восстановление порядка. Как… как сторож, который выгоняет воров. Только его способ выгонять — забрать на дно.

Корнеев потёр переносицу.

— Василиса. Пятеро мужчин мертвы. Мне нужно объяснение, которое я могу положить в дело.

— Положи в дело серийного убийцу. Это будет правдой — частично. Кто-то помогает Водяному. Направляет. Печать — это одно, но эти люди не шли к озеру сами. Кто-то их выводил. Кто-то, кто знает правила.

— Правила?

— Подношение. Жертва. Чтобы Водяной забрал конкретного человека — нужен ритуал. Не сложный: кровь в воду, имя — вслух, предмет жертвы — в озеро. Платок, часы, что-то личное. После этого Водяной знает, за кем идти.

Корнеев записал. Кровь, имя, личная вещь. Ритуал. Человек-помощник.

— Могла это сделать Нина Рыбакова?

— Кто это?

— Старуха, бывшая жительница затопленной деревни. Живёт на берегу, «разговаривает» с озером, оставляет подношения.

Василиса задумалась.

— Возможно. Если она знает обряды. Если у неё есть мотив.

— Мотив есть: остановить проект, защитить озеро, защитить мёртвых.

— Тогда — поговори с ней. Но будь осторожен. Если она действительно связана с Водяным… — Василиса посмотрела на озеро за окном — оно было невидимо в темноте, но его присутствие ощущалось, как дыхание огромного спящего зверя. — Она может быть опаснее, чем выглядит.

* * *

Они ужинали вместе — впервые. Корнеев разогрел тушёнку с гречкой на маленькой плите, Василиса нарезала хлеб и достала из сумки банку мёда — «от моих пчёл, чернотопские».

Ели молча — но это было хорошее молчание. Не неловкое, не натянутое — тёплое, как молчание двух людей, которые не нуждаются в словах, чтобы быть рядом. Корнеев смотрел, как Василиса держит кружку — обеими руками, грея ладони, — и думал, что это первый ужин за последний год, который он ест не один.

— Ты изменился, — сказала Василиса, как будто услышала его мысли.

— В какую сторону?

— В тёмную. — Она сказала это без осуждения — просто факт. — Ты мрачнее. Замкнутее. Больше пьёшь.

— Откуда ты…

— Фляжка в бардачке. Я видела, когда ты нёс мою сумку. — Она поставила кружку на стол. — Дмитрий. Два дела, два духа — это не проходит бесследно. Ты видел то, что большинство людей не видят за всю жизнь. И ты несёшь это один.

— У меня нет выбора.