Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 2: «Обман памяти» (страница 2)

– Хорошо, – произнёс он.

Ева посмотрела на него. Он не пояснял.

– Хорошо, – повторил он в сторону Гейла. – Начинайте.

-–

Гейл подошёл к стене у окна – маленького, забранного решёткой, вентиляционного, – и включил дополнительную лампу. В её свете Алекс впервые отчётливо увидел то, что заметил только краем взгляда, пока они говорили.

Стена над рабочим столом.

Не совсем голая. На ней было несколько фотографий – не распечатки, а настоящие снимки, закреплённые кнопками. Случайные на первый взгляд: пейзаж, вероятно австрийский, несколько рукописных схем под стеклом, медицинская карта с вырезанными данными пациента. И слева, на краю, прикреплённая небрежно, как будто её туда положили ненадолго и забыли убрать, – фотография. Мужская рука. На запястье – часы.

Алекс посмотрел на часы.

Механические. Старые. Стекло треснуто наискосок – он не мог разглядеть отсюда направление трещины, но угол казался знакомым. Эти часы он видел. Не на фотографии – вживую. Белая комната. 03:47. Старик, который пришёл в темноте и сказал «ты – наш лучший результат». Треснутое стекло, тот же угол. Маркус Вейн. Его первая мысль была такой – без архивов, без цепочек.

Фотография была такой же, как он – случайно оказавшейся здесь или нет.

Ева стояла рядом. Её плечо задело его. Она тоже смотрела на стену.

– Это не совпадение, – произнесла она тихо. Не вопрос.

– Нет.

– Они хотят, чтобы мы это увидели.

Алекс смотрел на фотографию ещё несколько секунд. На треснутое стекло. На точное время, которое показывали стрелки – он не мог разглядеть отсюда, но знал, что оно там есть, это время, и что оно имеет значение.

– «Сеть» хочет, – произнёс он. – Отец хочет.

Слово вышло так, как выходят слова, которые репетировал в уме слишком долго, – немного жёстче, чем намеревался. Он три дня не произносил это слово вслух. Только про себя, в ночных перелётах между Маскатом и Веной, пока Ева и Софи спали, а он смотрел в иллюминатор на темноту под крылом. Три дня давал слову остыть.

– Он знает: память – моя слабость, – сказал Алекс.

Она не ответила сразу. Потом тихо:

– Это не слабость.

– Это факт.

– Это разные вещи.

Гейл, не оборачиваясь, поправил что-то на рабочем столике. Если он слышал их разговор – никак это не показал. Профессионал не слышит того, что не относится к операции.

– Садитесь, – произнёс он.

Ева подошла к хирургическому столу. Не стулу – столу. Гейл жестом показал: туда, спиной к нему.

Она села. Алекс остался у стены.

– Правая сторона шеи, – сказал Гейл.

– Да.

– Где именно вы чувствуете активность?

Долгая пауза. Алекс видел, как Ева формулирует – не откладывает, именно формулирует. Такие вопросы требуют точности.

– Не за ухом. Глубже. – Она повернула голову чуть влево. – Вот здесь. Когда имплант активируется… как будто давление. Изнутри. Не боль. Что-то хуже боли.

Гейл взял небольшой фонарик. Поднёс к основанию её черепа, за правое ухо. Долго смотрел. Потом выпрямился.

– Снимок нужен.

– Есть.

Ева достала из внутреннего кармана запечатанный пакет. Три недели назад, в Сингапуре, она успела сделать МРТ под чужим именем – тогда ещё не зная точно, что именно ищет, но зная, что что-то есть. Гейл взял снимки, подошёл к лайтбоксу на стене, включил его. Прикрепил первый снимок. Второй. Третий.

Стоял долго.

Алекс наблюдал за его спиной – как человек стоит, когда смотрит на что-то, что ему не нравится. Не плечи опускаются, не голова. Просто замирает – на ту долю секунды, которую контролировать невозможно.

– Сколько вам было в две тысячи двадцать втором году? – спросил Гейл.

– Тридцать один.

– Операция в Малайзии?

Ева посмотрела на него.

– Откуда вы—

– Я не знаю деталей. Я знаю систему. – Он повернулся к снимкам. – У имплантов первого поколения была точка установки стандартная: основание черепа, правая сторона, за ухом. Семь миллиметров в глубину. Это то, что вы могли прощупать. Это то, что ваш друг вырезал себе сам. – Он кивнул в сторону Алекса, не глядя на него. – Второе поколение ставили туда же. Но в двадцать первом появилось третье. – Гейл посмотрел на Еву. Взгляд у него был такой, каким смотрят, когда нужно сказать что-то, от чего не будет легче, что бы ты ни добавил следом. – В третьем поколении основной модуль находится не за ухом. Я вижу его на снимке. Вот здесь.

Он указал пальцем на конкретный участок.

Ева смотрела туда, куда он указывал. Алекс подошёл ближе.

На снимке – тёмное пятно. Небольшое. Почти аккуратное. Расположенное не за ухом, а глубже, в структуре, которую Алекс опознал не сразу – и когда опознал, что-то внутри у него похолодело.

Ствол мозга.

– Ствол, – произнёс он вслух.

– Да, – сказал Гейл. – Продолговатый мозг. В области ядра солитарного тракта. – Он снял очки, потёр переносицу. – Это место, где сходятся вегетативная нервная система, дыхательный центр, сердечная регуляция. Всё, что держит человека живым без его участия. – Очки вернулись на место. – Они выбрали его не случайно. С этой точки управлять носителем проще. Точнее. Быстрее.

Ева не двигалась.

Алекс смотрел на неё. Она сидела прямо, руки лежали на коленях – спокойно лежали, слишком спокойно, с той неподвижностью, которая бывает у человека, который не хочет, чтобы руки дрожали, и пока справляется.

– Можно убрать, – произнесла она. Не спросила. Сформулировала как предпосылку, от которой хотела оттолкнуться.

Гейл молчал.

– Можно убрать, – повторила она. На этот раз в этом было чуть больше – не вопрос и не утверждение. Что-то между.

– Нет, – ответил Гейл.

Одно слово. Точное и плотное, как гвоздь.

Алекс смотрел на Еву – ждал. Не знал чего. Просто ждал, как ждут, когда что-то падает, и ещё неизвестно, разобьётся или нет.

Она не отреагировала. Лицо не изменилось – только та же неподвижность, чуть более плотная.

– Поясните, – сказал Алекс.

Гейл подошёл к снимку, взял карандаш, обвёл область.

– Имплант третьего поколения не вставляется отдельным телом. Его вводят биосовместимым раствором – в виде суспензии микроэлементов, которые самоорганизуются в заданной точке в течение сорока восьми часов. – Он говорил методично, без остановок, как говорят люди, которые объясняют неприятные вещи достаточно часто, чтобы выработать ритм. – После сборки модуль интегрируется в нейронную ткань. Не прикрепляется снаружи – он становится частью ткани. Его невозможно извлечь, не повредив то, к чему он прирос. Продолговатый мозг не прощает ошибок. – Карандаш опустился. – Я хирург, который работал с нейрохирургией двадцать лет. Я не возьмусь за это.

– А кто возьмётся? – спросила Ева.

– Никто живой.

В тишине было слышно, как за стеной – далеко, наверху, через несколько бетонных перекрытий – что-то гудело. Может быть, труба. Может быть, что-то из оборудования, которое всё ещё работало в этом здании, не зная, что ему положено умереть вместе с основным производством.

Алекс смотрел на снимок. Думал.