Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 2: «Обман памяти» (страница 16)

Одна спальня. Диван в гостиной.

Ланг легла на диван молча. Без обсуждения – не потому что кто-то распределил, а потому что она прошла в гостиную, сняла куртку и легла лицом к стене. Это тоже было жестом – не отчуждения, а правильно размещённого пространства.

Алекс зашёл в ванную. Поднял рубашку.

Правый бок.

Кожа потемнела – не синяк ещё, подкожное кровоизлияние, которое к утру станет видимым. Он пощупал по краям: рёбра целые – болезненно, но без острой локальной боли, которая говорит о переломе. Почка приняла удар на себя. Не разрыв – если бы разрыв, он уже бы не стоял. Ушиб. Серьёзный.

Пощупал бедро. Твёрдая мышечная боль – не сустав, не кость. Работать можно.

Прополоскал лицо холодной водой. В зеркале – знакомое лицо, которое ни разу за все три года не стало своим до конца.

Вышел. В спальне сидела Ева. На краю кровати, в свитере, без куртки. Смотрела на свои руки.

– Рёбра, – сказал Алекс.

– Ушиб.

– Дышать больно?

– Умеренно.

– Ляг на правый бок. Снизит давление на ушибленные места.

– Я знаю.

Она не легла. Сидела.

Алекс постоял у двери. Потом вошёл, взял стул от стола у окна, поставил рядом. Сел.

За окном – тёмный двор, горел один фонарь у подворотни. Кто-то прошёл внизу – шаги по брусчатке, потом стихли.

– Ты слышала, что сказала Ланг? – спросил он.

– Да.

– Что думаешь?

Долгое молчание – не то, в котором ищут слова. То, в котором держат что-то внутри, прежде чем выпустить.

– Я думаю, что это объясняет несколько вещей, – произнесла Ева. Голос был тихим, ровным – тем, которым говорят, когда не хотят, чтобы голос выдал что-то, кроме слов. – Почему мой имплант третьего поколения? Почему в продолговатом мозге, а не за ухом? Почему Гейл сказал, что болевой якорь не работает – потому что якорем стала я сама?

– Это его слова.

– Логика его слов.

Алекс смотрел на неё.

Она сидела ровно. Руки на коленях. Правая – неподвижна. Он наблюдал за ней и думал о том, что она несколько месяцев назад была незнакомкой с пистолетом в баре «Риверсайд» – сейчас сидит в тёмной пражской квартире и разбирает вслух тезис о том, что её тело является ретранслятором в архитектуре системы, которую они оба пытаются разрушить.

Без истерики. Без требований успокоить.

С той же методичностью, с которой она работала всегда.

– Это значит, что когда мы найдём «Сердце», – произнесла она, – мы окажемся в зоне активного сигнала. И если я в этот момент буду рядом – то буду передавать сигнал вместе с остальными Якорями. Я стану частью системы, которую мы пришли сломать.

– Не обязательно, – сказал Алекс.

– Алекс.

– Риха знает про нейтрализацию. Завтра расскажет.

– Ты не знаешь, что он знает.

– Нет. Поэтому завтра.

Ева посмотрела на него.

В её взгляде не было обвинения. Не было страха, который ищет чужого успокоения. Было то, что труднее всего – ясное понимание, которое не нуждается в уточнениях, и которому нечего противопоставить.

– Я не прошу, чтобы ты делал вид, что выход есть, – произнесла она.

– Я не делаю вид. Я говорю, что завтра будет больше информации.

– Разница?

– Да.

Она чуть наклонила голову.

– Хорошо, – произнесла она тихо.

Алекс встал. Подошёл к окну – холодный воздух через плохо пригнанную раму, тонкий, как ниточка. Внизу двор, фонарь, пустота.

– Ложись, – сказал он. – Завтра рано вставать.

Она легла – на правый бок, как он сказал, медленно, аккуратно. Свет он не гасил – она сама выключила, дотянувшись до выключателя.

Он остался у окна.

-–

Она заснула через двадцать минут – он слышал это по дыханию, которое выровнялось и стало глубже. Ровное, несмотря на рёбра.

Алекс сидел у окна в темноте.

В голове шла работа – не суета, а та спокойная, методичная сортировка, которая начинается сама после насыщенного дня. Риха. Четыре человека на мосту. Инъектор, а не пистолет – значит, хотели взять живыми. Значит, Риха переключился на разговор, когда понял, что силой не выйдет. Значит, у него была запасная стратегия.

Человек с запасными стратегиями опасен по-своему.

Алекс думал о том, что сказала Ланг в переулке. Ева – Якорь. Это означало, что её третьего поколения имплант – не управляющий модуль в одной конфигурации. Это ретранслятор. Узел сети, который сидит в самом основании её нервной системы и передаёт сигнал, который «Сердце» рассылает в пространство. Маленькие живые антенны, которые не знают, что они антенны.

Маркус Вейн распределил «Сердце» по живым телам.

Это была не архитектура. Это была хирургия.

Он смотрел на часы. Треснутое стекло – в полутьме почти не видно трещины, только угадывается. 03:47. Стрелки не двигались. Он давно перестал проверять завод – механизм не работал, и это был уже его новый смысл: не время, а точка.

Он думал о том, что Маркус видел это иначе. Не ужасом. Красотой системы, которая держит себя сама, потому что встроена в живое. Лотос в грязи – он выбрал это слово не случайно. Цветок, который растёт из того, чего не выбирал. Носители не выбирали стать Якорями. Ева не выбирала. Он сам не выбирал быть первым образцом.

И всё равно – они стали.

В три сорок семь ночи он встал. Проверил комнату, коридор, входную дверь – всё закрыто, тихо. Прошёл на кухню. Налил воды. Выпил стоя над раковиной, глядя в тёмное окно, где отражалось его собственное лицо – бесцветное, без выражения.

Он думал о вопросе Софи.

Спроси его, почему он тебя не убил.

Маркус держал живым первый образец. Три года. Не убрал – хотя мог, и не один раз. Зачем живой носитель, от которого давно нет пользы как агенту? Зачем призрак в Бангкоке, который сидит в баре «Риверсайд» и считает выходы?

Потому что образец, который сломался – тоже данные. Потому что то, как система ломается, важнее, чем то, как она работает.

Или потому что что-то другое.

Он поставил стакан.

В шесть пятнадцать пришло сообщение.