Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 1: «Кровавый след» (страница 7)

Пока бармен считал, Алекс смотрел на своё отражение в старом зеркале – деформированное, как всегда. Сейчас за его плечом было отражение Евы, тоже немного смазанное, тоже чуть другое, чем в реальности.

Призраки.

Дождь за окном и не думал останавливаться. Рынок Пратунам в полночь – лабиринт из палаток, неона и запаха жареного мяса. До него было примерно двадцать минут пешком.

Алекс положил на стойку банкноту. Встал.

– Пойдём, – сказал он.

Глава 3. Первое доверие

Дождь не заканчивался.

Он немного сбавил интенсивность – из стены воды превратился в плотную морось, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, оседая на коже и волосах. Фонари на набережной размазывались в жёлтые пятна. Асфальт блестел, как чёрное зеркало, отражая огни баров и ночных магазинов. Бангкок в дождь пахнет иначе, чем днём – без выхлопов, без уличной еды, без толпы туристов. Влага вытаскивает из города всё, что он прячет под слоем суеты: старый бетон, речной ил, что-то растительное и тёплое.

Алекс шёл на полшага впереди – боковым зрением наблюдал за Евой, прямым – пространство перед собой. Старая привычка. Он не стал её ломать.

– Далеко идти? – спросила Ева. Не потому что не знала – просто заполняла тишину. Люди иногда разговаривают, чтобы убедиться, что рядом есть кто-то живой.

– Минут пятнадцать. Если через набережную.

– Там камеры.

– Я знаю. – Он свернул в переулок. – Поэтому мы идём через рынок на Чаронг.

Ева не возразила. Сделала вывод и убрала его в нужное место – он видел это по тому, как она шла: чуть быстрее, ровнее, переключилась в другой режим. Люди с таким переключением обычно долго жили в профессии.

Переулок был узким – плитка под ногами неровная, кое-где выщербленная, вода собиралась в лужах между плитами. Слева – глухая стена с облупившейся краской, справа – закрытые ставни магазинов. Один работал: сквозь щель пробивался синеватый свет телевизора, и слышалось что-то тайское, новости или сериал. Бытовой звук. Нормальная жизнь в двух метрах от них.

– Тебя не беспокоит то, что ты рассказал? – спросила Ева.

– Что конкретно?

– Голос. Тот, что ты помнишь. «Ты выполнил миссию». – Она произнесла это ровно, без кавычек в интонации, просто цитируя. – Это звучит как сигнал. Как команда, которую оставили в памяти намеренно.

Алекс думал об этом. Думал давно, раньше, чем Ева вошла в бар «Риверсайд». Просто не формулировал вслух – потому что произнесённое вслух требует следующего шага, а следующего шага у него не было.

– Да, – сказал он.

– И ты не пытался это проверить?

– Как? Позвонить голосу и спросить, что за миссия?

Она не отреагировала на сухость. Приняла как есть.

– Найти того, кому принадлежит голос. Ты сказал, что называл его наставником.

– Наставник – это не слово. Это… ощущение. Как будто я знаю, что так его называл. Но имени нет. Лица нет. Только голос и ощущение, что он был кем-то важным. – Алекс остановился на секунду, пропуская кошку, которая перебежала дорогу с достоинством существа, уверенного в собственном приоритете. – Три года я не мог найти ни одного человека, который знал бы Алекса Вейна. Ни одного. Не потому что плохо искал. Потому что следы этого человека тщательно стёрли.

– Стёрли или никогда и не существовало.

Она сказала это без особой интонации, озвучила вариант, который он сам обдумывал ночами, когда не спалось, и голова была достаточно чистой, чтобы не защищать его от неудобных предположений.

– Я существую, – сказал Алекс.

– Сейчас – да.

– Но ты не знаешь, существовал ли ты до больницы в том виде, в котором себя помнишь.

– Я себя не помню. В этом и проблема.

– Верно. – Она шла рядом с ним теперь, а не за плечом – переулок немного расширился. – Человек без памяти о прошлом не может проверить, было ли прошлое настоящим.

Это была не жестокость. Это был анализ. Алекс знал разницу – и уважал её за то, что она не смягчала формулировки ради его комфорта. Смягчённые формулировки – это ложь с хорошими намерениями. Голая формулировка неудобна, но с ней можно работать.

– Тогда зачем ты мне это говоришь? – спросил он.

– Потому что если я ошибаюсь и ты настоящий – ты должен это знать. А если я права и ты конструкт с имплантированной идентичностью, то тебе это тоже полезно знать.

– Обнадёживающая логика.

– Ты просил честности.

– Не просил.

– Но предпочёл бы.

Алекс посмотрел на неё. Она шла, не встречая его взгляд – смотрела вперёд, читала переулок. Профиль у неё был чёткий в слабом свете: прямой нос, резкая линия скулы, напряжение в челюсти – то, которое не уходит даже в расслабленные моменты. Человек, который привык контролировать выражение лица, не всегда контролирует мышцы на выдохе.

– Предпочёл бы, – согласился он.

Несколько шагов в тишине. Переулок выходил на маленькую площадь – три мотобайка у стены, ларёк с едой, закрытый на ночь, пьяный мужчина, который спал, привалившись к стене с навесом с видом человека, нашедшего, наконец, правильное положение. Слева – нужный поворот.

– Алекс. – Ева произнесла это иначе, чем раньше. Тише. – Когда ты говоришь, что тебе оставили инструменты для выживания – ты думал о том, что это могло быть не заботой?

– Думал.

– И?

– Инструменты контроля и инструменты выживания выглядят одинаково, пока ты не видишь руку, которая их держит.

Она кивнула.

Они вышли на более оживлённую улицу. Здесь ещё горели вывески – несколько баров, круглосуточная аптека, туристическое агентство с фотографиями пляжей в витрине. Пара туристов под зонтиком, один без зонта, счастливый по неизвестной причине. Двое местных подростков на мотоцикле проехали мимо, подняв небольшую волну из лужи.

Вода попала на обувь Евы. Она не отреагировала.

– Расскажи мне про больницу, – сказал Алекс. – Не про Малайзию. Про то, что было после.

– После чего?

– После того, как ты поняла, что три дня не твои.

Она шла несколько секунд молча. Он не торопил.

– Я написала рапорт, – начала она. – Официальный. Нестандартное состояние, провалы в памяти, беспокойство по поводу собственной надёжности. Мне объяснили, что это называется острый стрессовый ответ, что такое бывает после сложных операций, что у нас есть психолог. – Небольшая пауза. – Психолог был занятым человеком и задавал стандартные вопросы. После трёх сессий меня признали операционно-пригодной.

– И ты продолжала работать.

– Я продолжала работать. – В её голосе было что-то похожее на горькое удивление – не злость, скорее ретроспективное недоумение человека, который видит себя со стороны и не до конца понимает мотивацию того, кем был. – Потому что работа – это то, что у меня было. Всё остальное… менее определённо.

– Семья?

– Мать в Праге. Мы не общаемся последние четыре года. – Тон закрытый, дальнейших вопросов не предполагающий. – Отец умер, когда мне было двенадцать. Работа, агентство, задания – это была рутина. Ты понимаешь, что такое рутина, когда больше ничего нет?

– Я провёл три года, считая выходы в барах, – сказал Алекс. – Понимаю.

Это прозвучало точнее, чем он намеревался – не как самораскрытие, а как простое признание факта. Ева на секунду посмотрела на него – по-другому, чем раньше. Не оценивая, а отмечая.

– Когда Карлос принёс первые документы, – продолжила она, – я поняла, что искала. Не «что с ним не так», а «что не так со мной». – Она остановилась на перекрёстке, проверила обе стороны. Машин не было. – Карлос не знал про Малайзию. Я ему не говорила. Но его документы… в них был список, и в нём среди прочих был один номер – под кодом «Объект 17». Без имени. С датой операции, которая совпадала с датой моей командировки в Малайзию.

Алекс посмотрел на неё.

– Ты думаешь, ты – семнадцатый объект.

– Я не знаю. Может быть, совпадение. – Она произнесла это так, как говорят о совпадениях люди, которые уже не верят в совпадения. – Поэтому я не могла сдать Карлоса в официальный отдел. Поэтому я не могла привлечь кого-то из КИСР. Если список существует и я в нём – то часть людей, которым я должна была доверять, знали.

– И знают сейчас.