Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 1: «Кровавый след» (страница 5)

– Он назвал это проект «Лотос», – сказал он.

– Да.

– Откуда название?

– Не знаю. – Ева взяла лист, сложила его обратно. – Карлос нашёл слово в одной из шифрованных баз. Без контекста, без объяснения. Просто слово и список носителей.

Носителей. Это слово она произнесла без интонации. Нейтрально. Алекс подумал, что это, наверное, труднее всего – говорить о таких вещах без интонации, когда знаешь, что один из носителей, возможно, сидит рядом с тобой.

– Сколько человек в списке вообще? – спросил он. – Не в той части, что нашёл Карлос. В полном.

Ева посмотрела на него. Не ответила сразу – и в этой паузе было то, что тяжелее любого числа.

– Мы не знаем. Двадцать пять – это только те, кого он подтвердил документально. Но система, которую он описывал… – Она остановилась. – Люди, которые строят такое, не ограничиваются двадцатью пятью.

Алекс дотронулся рукой до шрама на шее. Привычка последних месяцев: пальцы сами тянулись к этому месту, где когда-то был имплант – и каждый раз это ощущение отсутствия было одновременно облегчением и чем-то другим, что он не умел назвать.

– Ты думаешь, я в этом списке, – произнёс он. Не вопрос.

– Ты в этом списке, – подтвердила Ева.

– Ты его видела?

– Нет. – Она покачала головой. – Карлос не передал сам список. Сказал, что слишком опасно хранить в цифровом виде. Он должен был прийти ко мне лично. Вчера утром. – Короткая пауза почти незаметная, если не знать, где искать. – Не пришёл.

Алекс смотрел на неё. Она смотрела куда-то в сторону – не избегая его взгляда, давая себе секунду. Такие паузы берут люди, которые привыкли справляться с потерями быстро и тихо, без свидетелей. Она справлялась – прямо сейчас, здесь, за стаканом остывающего чая, в баре на набережной под дождём.

– Извини, – сказал Алекс.

Она поморщилась – едва заметно, как от неожиданного звука.

– Не нужно. Он выбрал работу, понимая риски. Я его этому учила.

Это была правда, Алекс это слышал. Правда, которая не отменяла ничего другого, но стояла как столб – твёрдо, без украшений. Она умела разделять факты и чувства. Держала их в разных руках.

Он уважал это. Или – что-то в нём, какая-то часть, которая помнила больше, чем он думал, – уважало.

– Расскажи мне, как работает имплант, – попросил он. – Не по схеме Карлоса. Своими словами.

Ева посмотрела на него. Оценивала – не его намерения, а что-то другое. Насколько он готов слушать то, что она скажет. Алекс выдержал взгляд.

– Ты слышал когда-нибудь о феномене чужой руки? – начала она.

– Неврологический синдром. Рука двигается независимо от воли.

– Верно. Повреждение мозолистого тела – связи между полушариями. Левая рука не знает, что делает правая. – Она повернулась к нему чуть больше. – «Лотос» работает на обратном принципе. Не разрыв связи – перехват. Имплант встраивается в схему принятия решений. На первом уровне он просто… корректирует. Подталкивает. Тебе кажется, что ты сам думаешь: надо пойти туда, надо сделать это. Обычная интуиция. Ты не чувствуешь разницы, потому что имплант учится под тебя. Подстраивается под твой стиль мышления. Карлос назвал это «зеркалом твоего голоса».

– Уровень первый, – повторил Алекс.

– На втором уровне – моторика. Тело выполняет действия, которых ты не инициировал. Ты присутствуешь, видишь всё, но управление у тебя забрали. – Она сжала пальцами стакан с чаем, потом отпустила. – Представь, что смотришь фильм про себя. Полный эффект присутствия. Но пульт не у тебя.

– А третий уровень – стирание.

– Постфактум. Когда на тебе проверяли то, что не должно было оставить следов. Воспоминание о моментах второго уровня – о том, что ты видел, как твоё тело делает что-то помимо твоей воли, – это слишком опасное воспоминание. Слишком заряженное эмоционально. Имплант не может стереть его мгновенно, это требует времени. Но, в конечном счёте – стирает.

Алекс взял свой стакан. Не выпил – держал. Виски за три часа не стало лучше, но температура у него уже была одинаковая с температурой воздуха.

– Ты описываешь это так, будто изучала.

– Я изучала.

– Где?

– В нашем медицинском отделе. После того, как у меня пропали три дня.

Алекс поставил стакан.

Ева смотрела на стойку перед собой. Нижняя губа чуть поджалась – та самая привычка, которую он заметил раньше. Слова, которые придержала. Выпустила:

– Два с лишним года назад. Операция в Малайзии, прикрытие – журналист. Всё шло штатно до третьего дня. Потом я пришла в себя в отеле, в Куала-Лумпуре, в постели, которую не помнила. Пропало семьдесят два часа. – Голос ровный. Слишком ровный – она контролировала его так же, как дыхание. – Операция была помечена как успешная. Мишень нейтрализована. Я не помнила, как.

– Тебя проверяли?

– Сказали: стресс. Диссоциативный эпизод. Бывает у оперативников с высокой нагрузкой. – Что-то в уголках её рта стало жёстче. Не злость. Что-то старше злости. – Я была молодым агентом с хорошими показателями. Проще поставить галочку «восстановилась» и двигаться дальше.

– Но ты не двигалась.

– Я двигалась. Выполняла задания. Писала отчёты. Пила кофе. Ходила на инструктажи. – Она посмотрела на него прямо. – А потом начала иногда замечать, что принимаю решения, которых не помню. Маленькие. Куда повернуть. Какой маршрут выбрать. Кому позвонить. Всегда логичные, всегда обоснованные. Но – не мои.

Алекс слушал её и думал о том, что он тоже умел различать это ощущение. Смутно, как различают привкус металла в воде – когда уже выпил, и не понять: было это всегда, или только что появилось. Три года тихого существования. Три года методичного мониторинга собственных мыслей – параноик ты или методичен – и всё равно никогда не был уверен до конца. Где граница между его решением и тем, что ему только казалось его решением.

– Ты думаешь, у тебя тоже имплант, – сказал он.

– Я знаю, что у меня есть что-то в голове. – Она произнесла это без надрыва. Факт. – Наш медицинский отдел провёл МРТ после Малайзии. Сказали: чисто. Но Карлос сказал мне кое-что интересное: стандартный МРТ «Лотос» не показывает. Материал импланта разработан специально. Нужна другая частота.

– Карлос это проверял?

– На трёх из двадцати пяти. – Тихо. – Все трое не знали, что носители.

Алекс почувствовал что-то холодное – не страх, другое. Понимание, которое приходит, когда информация укладывается в паттерн, и паттерн оказывается хуже, чем ты рассчитывал. Не потому что неожиданный. Потому что – ожидаемый, и от этого ещё хуже.

– Ты пришла ко мне не потому, что я в списке, – произнёс он медленно.

Ева ждала, куда он ведёт.

– Ты пришла потому, что кто-то убил Карлоса перед тем, как он должен был передать список. И ты не знаешь, было ли это случайностью, или его выдали изнутри. Из КИСР.

– И ты не знаешь, не выдала ли ты его сама.

Тишина.

Не неприятная – тяжёлая. Та, что бывает, когда произносят вслух то, о чём думают уже несколько часов, и от произнесённого вслух не становится легче, но становится – честнее.

Ева смотрела на него. В её взгляде было что-то такое, что Алекс вспомнил про себя: когда человек слышит правду, которую боялся услышать, он либо отводит глаза, либо смотрит прямо. Она смотрела прямо.

– Я не знаю, – сказала она. – И это единственная честная вещь, которую я сейчас могу тебе сказать.

Алекс кивнул. Медленно.

– Это достаточно.

Она чуть нахмурилась – не недовольно, скорее удивлённо.

– Для тебя достаточно?

– Люди, которые говорят «я не знаю», обычно это действительно не знают. Люди, которые знают и скрывают, говорят «я уверена».

– Логика так себе.

– Я работаю с тем, что есть.

Что-то в её лице изменилось – очень ненадолго. Не смягчилось – скорее, чуть раскрылось, как форточка, которую приоткрыли на секунду и снова прикрыли. Она не привыкла к тому, что ей верят на таких условиях. Это было заметно.

Бармен подошёл, поставил перед Евой второй стакан чая без спроса – она не просила, он просто решил. Молча ушёл. Хорошие бармены умеют читать эмоции.

– Расскажи мне про себя, – сказала Ева.

Не мягко. Прямо – как человек, которому нужна информация, а не разговор.