Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 1: «Кровавый след» (страница 4)

Алекс не ответил. Не потому что не хотел – просто смотрел на неё и пытался понять, что в ней такое, что не даёт ему встать и уйти. Не пистолет. Не страх. Что-то другое. Что-то, что нужно было назвать правильно.

Она нажала на экране.

Из динамика – хрип. Потом, неразборчиво, как сквозь воду: слово, потом имя, потом ещё одно слово. Запись плохая, последние секунды умирающего человека никогда не бывают хорошей записью. Но слова были ясные.

«Лотос… Вейн жив».

Тишина. Радио продолжало играть – синтезаторы, восьмидесятые, абсолютно безразличные. Бармен где-то за стойкой тихо звякнул стеклом.

Алекс посмотрел на стакан перед собой. Виски чуть покачивалось – он не заметил, когда задел стойку.

– Ты мёртв уже больше трёх лет, – сказала женщина. Не обвинение. Факт. – В реестре КИСР – ликвидирован. В двух других базах, к которым у меня есть доступ, – то же самое. – Она чуть наклонила голову. Смотрела на него так, как смотрят, когда хотят убедиться, что человек понимает: она не блефует. – Почему умирающий агент назвал твоё имя?

Алекс медленно повернулся к ней на табурете. Не резко, не демонстративно – просто развернулся и посмотрел на неё прямо, первый раз с тех пор, как она вошла.

Лицо закрытое – не жёсткое, именно закрытое, как окно, которое можно открыть, но пока не нужно. Под левым глазом – тень от усталости, не косметика. Нижняя губа чуть поджата – привычка человека, который часто удерживает слова, прежде чем выпустить.

В глазах усталость другого рода. Не физическая. Та, которая накапливается, когда долго не знаешь, кому доверять.

– Потому что я не умер, – сказал он.

Пауза. Небольшая, но настоящая – не театральная.

– Но то, кем я был, – да.

Она не отреагировала на это так, как реагируют на загадочные реплики в кино: не нахмурилась, не переспросила, не прищурилась. Просто приняла – зафиксировала, отложила, продолжила смотреть. Профессионал. Или человек, который слышал достаточно странных ответов, чтобы не реагировать на них лицом.

Она подняла взгляд. На шею, выше – туда, где шея переходит в основание черепа, чуть за правым ухом.

– Покажи мне.

Алекс поднял руку и отодвинул воротник рубашки в сторону. Чуть повернул голову влево. Шрам был там, где она, видимо, и ожидала: у основания черепа, за правым ухом. Неровный, три сантиметра, не хирургический – так режут, когда нет выбора и времени.

Или он сделал это сам – он помнил боль смутно, как сон, но не помнил, зачем.

Женщина смотрела на шрам долго – дольше, чем нужно просто, чтобы убедиться, что он есть. Потом её взгляд поднялся к его лицу, и что-то в нём изменилось. Совсем немного. Как будто ответ на вопрос, который она не задавала вслух, оказался не тем, что она ожидала. Хуже или лучше – он не мог сказать.

Снаружи ударил гром – тяжёлый, долгий, с такой задержкой после молнии, что казался почти нереальным. Дождь за окном стал гуще, и Чао Прайя окончательно растворилась в темноте.

Алекс застегнул рубашку. Взял стакан. Поставил обратно, не выпив.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Ева Рорк. – Она ответила без паузы, как отвечают, когда имя своё и другого нет. – КИСР, оперативный отдел. – Небольшая пауза. – Официально я здесь не по заданию.

– А неофициально?

– Карлос был моим агентом. – Что-то в её голосе стало на долю секунды другим – не мягче, но как-то плотнее, как будто слова стоили чуть больше, чем она готова была показать. – Он работал на меня шесть лет. Я отправила его на это расследование. – Она смотрела мимо Алекса, на своё отражение в зеркале за стойкой, и выражение у неё было такое, как у человека, который смотрит на что-то неприятное и не отводит взгляда намеренно. – Перед смертью сказал несколько слов. Первое я уже знала. Второе привело меня сюда.

– «Лотос» – тебе это слово знакомо?

Её взгляд вернулся к нему.

– Да.

Она не продолжила. И Алекс не стал спрашивать – не потому что не хотел знать, а потому что видел: она скажет, когда решит, что можно. Такие люди не молчат из упрямства. Они молчат, потому что учитывают риски, и торопить их – значит получить ложь вместо правды.

Он взял стакан со стойки и поставил его чуть дальше – убрал с линии между ними. Жест маленький, почти незаметный, но она заметила: её плечи на миллиметр опустились.

– Садись, – сказал он. – Ты пачкаешь пол.

Она посмотрела на него с выражением, которое могло означать что угодно – от лёгкого удивления до осторожного признания того, что ситуация немного другая, чем она рассчитывала. Потом взяла табурет и села – не рядом, через один. Дистанция, которую она выбрала сама.

Бармен материализовался снова – тихо, с полотенцем.

– Чай, – сказала Ева. Потом поправила: – Горячий. Очень.

Бармен кивнул и исчез.

Алекс посмотрел на телефон, который она оставила на стойке. На фотографию мёртвого Карлоса Местре. На маленький красный огонёк диктофона, застывший на экране как точка в конце предложения.

«Лотос… Вейн жив».

Последние слова умирающего человека – это всегда странно. Люди говорят разное. Иногда имена. Иногда числа. Иногда что-то совсем бессмысленное, обрывок мысли, которую не успели додумать. Но иногда —то, что нужно передать. Потому что знают: это последний шанс, и на него нельзя тратить лишнего.

Карлос Местре произнёс не одно слово.

Два из них – его имя.

Алекс не знал Карлоса Местре. Не помнил его. Но кто-то, кем он когда-то был, – тот человек до больницы, до пустой комнаты с чужими паспортами, до трёх лет тихого существования в городе, который не задавал вопросов, – этот кто-то был достаточно важен, чтобы умирающий агент потратил на него большинство последних слов.

Это было неприятно.

Не страшно. Именно неприятно – как заноза, которую не видно, но которую чувствуешь при каждом движении.

Он повернулся к Еве:

– Расскажи мне про «Лотос».

За окном снова ударила молния. На этот раз гром пришёл быстро – близко. Бар на секунду осветился по-другому, резче, и Алекс увидел в зеркале за стойкой их обоих: мокрую женщину с закрытым лицом и чужими именами в кармане, и себя – человека, которого трижды объявляли мёртвым и который всё ещё не мог объяснить, зачем носит фотографию незнакомки.

Два призрака в одном баре.

Бармен поставил перед Евой стакан с чаем. Она обхватила его обеими руками – пальцы побелели от сжатия, потом ослабила. Взяла стакан нормально. Выпрямила спину.

И начала говорить.

Глава 2. Лотос

Ева говорила ровно – не торопясь и не растягивая слова, как человек, который уже несколько раз прокрутил этот разговор в голове и теперь воспроизводит наиболее точную версию. Алекс слушал. Не перебивал. За три года тихого существования в Бангкоке он научился одной полезной вещи: люди, которые, всё же, решают заговорить, не любят, когда их прерывают на середине. Они теряют нить – и не всегда находят её снова.

– Карлос работал на меня с двадцатого года, – начала она. Взяла стакан с чаем, но не пила – просто держала. – Официально числился аналитиком в отделе экономической разведки. Неофициально – у него был доступ к сетям, к которым у меня не было. Он умел находить то, что не ищут. Не потому что знал, где смотреть. Потому что чувствовал, когда что-то не так.

Она сделала паузу. Посмотрела на стакан – не на Алекса.

– Три месяца назад он пришёл ко мне с документами. Медицинские файлы, частные, зашифрованные. Семнадцать человек – политики, военные, один нобелевский лауреат. Все прошли через одну клинику в Цюрихе. Официально – плановые операции. Но в файлах было кое-что интересное: у всех семнадцати в постоперационных снимках фиксировалось затвердение в шейном отделе. Небольшое. Ничего опасного, написано в заключениях. Кальциевый нарост. – Она отпила чай. Поставила стакан. – Карлос нашёл ещё восемь таких же случаев через три разные страны. Все из разных клиник. Но один и тот же паттерн.

Алекс молчал. Где-то за стойкой бармен переставлял стаканы – тихо, методично. Дождь снаружи не прекращался.

– Ты понимаешь, что это значит? – спросила Ева.

– Не кальций, – сказал он.

– Не кальций.

Она достала из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо обычный лист бумаги. Развернула и положила на стойку перед Алексом. Схема, нарисованная от руки, торопливо, с исправлениями. Что-то похожее на анатомический разрез черепа и – «там, где основание черепа переходит в шею, чуть позади правого уха – небольшой прямоугольник, от него расходились линии к разным отделам мозга: лимбическая система, моторная кора, гиппокамп.

– Это реконструкция Карлоса. Он не нейробиолог, поэтому не суди строго. Но суть он понял правильно.

Алекс взял лист. Изучил его – не торопясь, сначала схему, потом надписи по краям, сделанные убористым почерком. Буквы латинские, но думал Карлос явно не по-английски – синтаксис выдавал испанца, торопящегося зафиксировать мысль.

Уровень 1 – шёпот. Не слышишь. Думаешь, это ты.

Уровень 2 – тело работает само. Ты видишь.

Уровень 3 – потом не помнишь, что видел.

Алекс смотрел на эти строчки дольше, чем на схему. Потом положил лист обратно на стойку.