Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 1: «Кровавый след» (страница 3)

Три года спустя… Бангкок умирал красиво.

Это был его личный вывод, сделанный за три часа наблюдений: город гнил с достоинством. Дождь барабанил по стеклу с методичностью кого-то, у кого бесконечно много времени и нет никаких других планов. Сквозь запотевшее окно бара «Риверсайд» ночная набережная Чао Прайя расплывалась в акварельное месиво – оранжевые фонари, яркие вывески, зелёные отражения в лужах. Туристические лодки покачивались у причала. Водитель одной из них спал, накрыв лицо газетой. Умный человек.

Алекс Вейн не спал уже сорок один час.

Он сидел у дальнего края стойки – спиной к стене, лицом к залу и боком к двери. Не потому что кто-то научил его так садиться. Просто любое другое положение вызывало в животе тупое ноющее беспокойство, физически неотличимое от голода. Он давно перестал пытаться понять, откуда это берётся. Принял как данность, как хроническую боль в суставе, которая есть – и с которой живёшь.

Перед ним стоял стакан. Виски, пальца на три, безо льда – он специально уточнил, когда заказывал, и бармен посмотрел с лёгким удивлением, привычным к туристам, которые требуют лёд в любую погоду, в любое время года, в любую ситуацию. Виски безо льда – другой разговор. Такое заказывают люди, которым не нужно размягчать вкус.

Алекс не пил ради вкуса. Он пил потому, что стакан давал рукам занятие. Пальцы могут лежать вокруг стекла – это нормально. Это не вызывает вопросов. Руки без дела вызывали вопросы: они начинали двигаться сами, проверять карманы, касаться запястья там, где раньше был ремешок чего-то, что он не помнил.

Три часа.

За три часа он насчитал: четыре выхода (главный, служебный за барной стойкой, окно в туалете – узкое, но пройдёт, – и пожарная лестница через кухню, если верить схеме эвакуации на стене), девятнадцать посетителей (шестеро ушли, восемь пришли, пятеро сидели всё время), двое из которых держались слишком прямо для людей, которые просто пьют пиво в баре в половину первого ночи. Но они смотрели на экран с футболом, и движения у них были неправильные для профессионалов – расслабленные плечи, открытые позы. Просто военная выправка. Туристы или командировочные.

Он уточнил для себя: ты параноик.

Потом поправил: нет. Ты методичен.

Разница, которую он объяснял себе примерно раз в неделю.

В зеркале за стойкой отражался весь бар. Это было второй причиной, по которой он выбрал это место. Зеркало старое, в потёках – отражение в нём слегка деформировалось, как в воде, и это раздражало его куда меньше, чем могло бы. Деформированные отражения он переносил нормально. Точные зеркала были хуже: в точном зеркале он видел человека, которого не знал.

Не в смысле метафоры. Буквально.

Он смотрел на собственное лицо и не чувствовал ничего – ни узнавания, ни отчуждения, просто нейтральную регистрацию: тёмные волосы, чуть длиннее аккуратного, впадины под скулами от недосыпания, три дня щетины, шрам над левой бровью тонкий как нитка. Тридцать с небольшим или чуть больше – он сам не знал точно. В паспортах у него были разные даты рождения.

Три паспорта. Он проверил их утром – снова, в четвёртый или пятый раз за неделю, как человек, который перечитывает одну страницу и всё равно не может сосредоточиться. Три имени, три фотографии с его лицом, три разных жизни, ни одной из которых он не помнил. Плюс две кредитные карты – Жан-Пьер Морель и Дэниел Кросс. Он тратил с них осторожно, мелкими суммами, меняя карты каждые несколько дней. Кто-то открыл эти счета. Кто-то позаботился, чтобы на них были деньги.

Он не знал кто.

Это его не успокаивало и не тревожило. Тревога требует энергии, а у него её уходило слишком много на другие вещи.

Например, на фотографию.

Он вытащил её не потому, что хотел смотреть. Просто пальцы нашли её сами – привычное движение, почти машинальное, как человек трогает шрам, который уже давно не болит, но рука всё равно тянется. Фотография была напечатана на обычной бумаге, края немного пожухли – значит, ей несколько лет. На ней стояла женщина на набережной, голубой фон за спиной мог быть Босфором, мог быть чем угодно, светло-каштановые волосы убраны небрежно, смеялась – рот приоткрыт, голова чуть запрокинута, в глазах что-то живое и немного упрямое. На обороте карандашом, торопливо: Стамбул, 2021. Ты обещал.

Он смотрел на надпись долго. Эти слова. Он обещал. Прошедшее время. И это «ты» – без имени, потому что тот, кто писал, знал, что незачем объяснять.

Что он обещал?

Он не помнил женщину. Не помнил Стамбул, не помнил 2021 год, не помнил, как у него оказалась эта фотография, не помнил, кто он такой за три года до того, как очнулся в больнице Бангкока с головой, похожей на комнату после обыска – всё перевёрнуто, ничего не найдено. Единственное, что осталось тогда: имя. Алекс Вейн. Оно само пришло, когда спросили, и он повторил его с умеренной уверенностью человека, у которого нет оснований сомневаться, но и нет оснований быть уверенным.

Он носил фотографию всё это время.

Это было единственным действием, в котором он не мог найти рационального объяснения. Три паспорта – понятно: инструмент. Кредитные карты – ресурс. Привычка считать выходы – защита. Но фотография незнакомой женщины, которая смеётся на берегу моря и что-то ему обещала – это не инструмент и не ресурс. Это что-то другое. Может быть, единственное доказательство, что до того, как стать человеком без прошлого, он был человеком, у которого это прошлое было.

Он убрал фотографию в нагрудный карман – туда, куда кладут то, что не хотят мять.

Бармен – молодой таец, тихий, с привычкой работать быстро и не задавать вопросов, которая, вероятно, хорошо окупалась в этом заведении, – поднял взгляд и кивнул на стакан. Вопросительно.

Алекс качнул головой. Нет. Три часа за одним стаканом – это не алкоголь. Это прикрытие.

Снаружи дождь усилился, и Чао Прайя за окном стала совсем нечёткой – широкая тёмная полоса с мигающими огнями судов. Откуда-то с улицы доносились звуки – мотоцикл, чей-то смех, потом ничего. Бар работал на треть заполнения; народ в такую погоду расходился по отелям или оставался там же. Негромко играло радио: что-то западное, восьмидесятые, синтезаторы – музыка, у которой не было ни злобы, ни нежности, просто ровный фоновый шум.

Алекс смотрел в зеркало.

Двое с прямыми спинами попросили счёт. Один расплачивался, другой смотрел в телефон. Нормально. Пожилая пара у окна – она что-то говорила, он слушал с видом человека, который слушает уже сорок лет и научился делать это хорошо. Нормально. Мужчина в углу в одиночестве, пиво почти нетронутое, смотрит в стол – может быть, просто устал, может быть, что-то случилось, может быть, и то и другое. Нормально.

Алекс перевёл взгляд на дверь – привычная точка, к которой возвращался каждые несколько минут, как язык возвращается к больному зубу, – и увидел снаружи размытый силуэт. Кто-то стоял под навесом, лицом к входу. Неподвижно. В такой дождь люди не стоят неподвижно – они либо заходят, либо уходят.

Его плечи чуть опустились. Не видимо. Просто внутри что-то перестроилось.

Силуэт шагнул вперёд.

Дверь распахнулась.

Она вошла быстро – не врываясь, но с импульсом человека, который уже принял решение на улице и внутри только исполняет его. Промокла насквозь: тёмная куртка, волосы налипли на лицо – те самые, светло-каштановые, только теперь тёмные от воды. В правой руке – пистолет, опущен вдоль бедра, не поднят, но и не спрятан. Пальцы на рукоятке правильно, большой палец у предохранителя. Она умела держать оружие.

Она оглядела бар за полторы секунды – профессионально, по секторам – и нашла его взглядом раньше, чем он ожидал.

Пожилая пара встала. Бармен исчез куда-то за стойку. Мужчина с пивом уже не было – Алекс не заметил, когда он ушёл.

Он не встал. Не потянулся к карману. Не изменил позу – только переместил правую руку чуть ближе к краю стойки, туда, куда три месяца назад привык класть то, чего больше не было.

Она смотрела на него. Взгляд не пустой и не холодный – напряжённый, как трос под нагрузкой. Что-то в нём было такое, что Алекс понял: она боится. Не его. Чего-то другого. Он – просто точка в этом страхе, координата.

Секунда.

Две.

Потом она убрала пистолет в кобуру под курткой – движение отработанное, привычное – и подошла к стойке. Бросила на неё телефон экраном вверх. Плашмя, с глухим стуком.

На экране – фотография. Мужчина, лежит ничком, рубашка тёмная от крови в районе лопатки. Лицо повёрнуто вбок, глаза закрыты. Рядом с ним на полу – маленький диктофон с красным огоньком записи.

Алекс посмотрел на фото. Потом на неё.

Вода с волос капала на стойку. Она не вытирала лицо – стояла прямо, мокрая, дышала ровно, но Алекс видел, как под челюстью пульсирует жилка. Быстро.

– Его звали Карлос Местре, – сказала она. Голос низкий, акцент не русский, не английский – что-то среднее, как у человека, который думает сразу на нескольких языках и ни на одном полностью. – Агент КИСР. Он расследовал дело, которое не должен был расследовать. Вчера вечером его нашли в Лумпини-парке. Пуля вошла спереди, вышла сзади – чисто, с расстояния метров пяти, не больше. Профессионал. – Она сделала паузу. – Карлос оставил аудиосообщение на защищённом сервере, доступ к которому я получила после его смерти. Хотите послушать?