Velimir Ashen – Призраки сети. Книга 1: «Кровавый след» (страница 18)

– Шёпот, – произнесла она.

Ева посмотрела на неё.

– Ты знаешь это.

– Первый уровень «Лотоса». Карлос объяснял. – Ланг говорила ровно. – Имплант не кричит. Он шепчет. Тихо, на твоём собственном языке, в твоём собственном ритме. Ты думаешь: я сам так думаю. Но это не ты.

– Как давно ты знаешь про первый уровень?

– Три года. С тех пор, как стала искать то, что со мной сделали.

Ева смотрела на неё ещё с секунду. Потом перевела взгляд на Алекса:

– Ты знал?

– Я читал файл Карлоса. Ночью, пока ты спала.

– И?

– В нём написано про первый уровень. Не написано конкретно про тебя – это я добавляю сам. Из наблюдений.

– Каких наблюдений?

Он посмотрел на её шею с правой стороны. Она проследила его взгляд, потом опустила голову. Медленно. Не поняла – поняла только тогда, когда смотрела вниз, и это понимание нужно было как-то принять.

– Первый раз в баре, – сказал он.

– Потом, когда мужчина произнёс слово.

– Я сказала, что споткнулась.

– Знаю. – Без осуждения. Факт. – И в храме – несколько раз. Ты поднимала руку к шее. Ненадолго. Рефлекторно.

Ева не ответила сразу. Алекс смотрел на неё и думал о том, что существует особый вид тишины – не пустой, а насыщенной, как вода, в которой растворено что-то невидимое. Такая тишина бывает у людей, которые вдруг получают подтверждение того, чего боялись.

– Я это чувствую, – произнесла она. Тихо. Не для него и не для Ланг. Для себя, вслух, потому что иначе это оставалось только внутри. – В эти моменты. Как будто что-то переключается. Не больно. Просто – другое.

Она немного помолчала, потом продолжила: – Похоже на то, как бывает, когда долго сидишь в тёмной комнате и потом кто-то включает свет. На секунду не понимаешь, где ты. Только у меня это в голове, а не с глазами.

– Как часто? – спросил Алекс.

– Чаще, чем раньше. – Короткий выдох. – Когда это началось было несколько раз в месяц. Сейчас… – Она не договорила. Вместо этого сделала то, что он уже видел: рука поднялась к шее – и она сама остановила это движение. Поймала руку. Опустила.

Но это уже был другой жест. Осознанный.

– В часовне, – сказала Ланг. – Когда выстрел прошёл через окно.

– Да. – Ева не удивилась, что Ланг это заметила. – Там было особенно… громко. Внутри. На секунду я не понимала, почему стою и не двигаюсь. Тело стояло. Потом прошло.

– Это не прогрессия, – произнёс Алекс.

Ева посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать, что становится хуже.

– Я хочу сказать, что это не случайные сбои. Это паттерн. И он усиливается. – Он говорил ровно, без попыток смягчить – она бы услышала смягчение и решила бы, что всё хуже, чем ей говорят. Прямая формулировка была честнее. – Стресс, усталость, шок – это триггеры. В храме всё сошлось.

– Значит, я опасна.

– Пока – нет. – Это была правда, и он держал её такой. – Первый уровень – это не управление. Это подсказки. Ты ещё принимаешь решения сама. Ты остановила руку.

– В этот раз.

– В этот раз, – согласился он. – Поэтому нам нужно говорить об этом сейчас, а не тогда, когда в этот раз перестанет работать.

Ланг поднялась, взяла чайник, долила горячей воды в кружки, поставила обратно.

Алекс отметил это.

– Расскажи мне про Малайзию, – сказал он. – Не то, что я уже знаю. То, что ты ещё не говорила.

Ева посмотрела на него. Взвесила что-то.

– В архиве КИСР есть запись. – Голос ровный, но чуть тише, чем обычно, – как будто нужно меньше воздуха, чтобы произнести это. – Я допрашивала человека. Я видела запись. Это моё лицо, мой голос, мои слова. Я задавала правильные вопросы, в правильной последовательности, с правильными паузами. – Она смотрела на свои руки. – Я не помню ни его лица, ни комнаты, ни того, что было до и после. Только запись. Как будто смотришь кино про кого-то, кто выглядит как ты.

– Он жив?

– Да. Я проверила – потом, когда нашла его имя в файлах. Жив, завербован, работает. Сотрудничает добровольно, по всем документам.

– То, что произошло в той комнате, убедило его. Значит, я умела убеждать людей так, что они соглашались помогать против собственных интересов. – Она подняла взгляд. – Я не знаю, что его убедило. Страх? Обещания? Логика? Я не помню. Я видела только результат.

– Результат – это не вина, – произнесла Ланг.

– Результат – это факт, – ответила Ева. – Я не говорю про вину. Я говорю про то, что я не знаю, что я делала. Что я способна делать. – Короткая пауза, в которой что-то тихо сдвинулось. – Это хуже, чем знать, что сделал что-то плохое. Потому что с плохим поступком – ты знаешь, что сможешь с этим что-то сделать. А с этим…

– Это как шрам без раны, – произнёс Алекс.

Ева посмотрела на него. В её взгляде мелькнуло что-то – не удивление, скорее узнавание.

– Да. Именно так.

– Я понимаю.

– Знаю, что понимаешь. – Она произнесла это без иронии. Серьёзно, как констатацию. – Поэтому я и спросила тебя в часовне. Мне нужно было знать, одна ли я с этим.

– Не одна.

Ланг молчала и пила кофе. Не потому что ей нечего было сказать. Потому что здесь сейчас был разговор, в который не нужно было вмешиваться. Она это понимала.

Алекс смотрел на Еву и думал: вот что такое настоящий страх. Не страх боли, не страх смерти – страх собственной непредсказуемости. Страх быть инструментом, которым кто-то пользуется, пока ты смотришь со стороны. Она провела год с этим страхом в голове – и ни разу не позволила ему выйти наружу полностью. Держала его на коротком поводке, работала, сдавала отчеты, пила кофе.

До этой ночи.

Он вытащил ногу из миски. Вытер полотенцем. Обул кое-как – завязывать было неудобно, щиколотка увеличилась в размере, но шнурки держались.

Потом он медленно отвёл воротник в сторону и чуть повернул голову влево.

– Вот, – сказал он.

Шрам был за правым ухом, у основания черепа неровный, три сантиметра, не хирургический – такой остаётся, когда нет выбора и времени.

Ева посмотрела на него. Потом на шрам. Потом снова на него.

– Я вырезал имплант сам, – сказал Алекс.

Ева смотрела на шрам и молчала. Ланг поставила кружку.

– Помнишь, как это было? – спросила Ева тихо.

– Помню боль, – ответил он. – Это первое, что я помню вообще из этого периода. Не то, что было до, не то, где я находился. Только боль и запах металла – кровь, наверное. И руки. Что я держал что-то острое и что движения были правильными. Точными. – Он помолчал. – Я не помню, зачем. Я не помню, что заставило меня это сделать. Я это делал.

– И после?

– После – переулок в Бангкоке. 03:47. – Он посмотрел на шрам, потом убрал руку. – Кто-то нашёл меня, отвёз в больницу. Я пришёл в сознание с пустой головой и единственным действием, которое помнил: я что-то вырезал из себя. Намеренно. С точным пониманием, что делаю. – Он поднял взгляд. – Тело это помнит. Голова – нет.

– Значит, там было что-то, что заставило тебя сопротивляться, – произнесла Ланг. Первый раз за несколько минут.

– Да. Что-то достаточно сильное, чтобы я нашёл способ это прервать. Несмотря на имплант. – Он говорил медленно – не потому что не знал, что сказать, а потому что слова имели вес и он не хотел терять их в спешке. – В файле Карлоса написано: первый случай неконтролируемого сопротивления. Это не значит, что я был храбрым или что у меня была какая-то особая воля. Это значит, что внутри нашлось что-то, что имплант не сумел перехватить. Что-то, что он не предвидел.