В архиве работало девятнадцать человек. Р. опросил всех за один день, попросил выделить ему комнату для переговоров маленькую без окна, с круглым столом и двумя стульями. Каждый приходил, садился, смотрел на фотографию Горина. Фотография была рабочая из личного дела, серый фон, взгляд немного вправо от камеры.
Первые шестеро сказали одно и то же разными словами: не знаю этого человека, никогда не видел, может, ошиблись отделом.
Седьмой молодой архивист в очках с толстой оправой взял фотографию, долго держал, потом сказал: у нас нет такого сотрудника. Р. спросил: вы уверены? Архивист сказал: я веду табели учёта рабочего времени. Р. спросил: на сколько человек? Архивист сказал: на девятнадцать. Р. сказал: покажите. Архивист показал. Девятнадцать фамилий. Горина не было.
– Восемнадцать человек плюс вы, – сказал Р.
– Девятнадцать плюс я, – сказал архивист. – Я себя не считаю.
Р. пересчитал список. Девятнадцать фамилий. Потом пересчитал сотрудников, которых опросил. Тоже девятнадцать. Горина среди них не было, но и в списке его не было, а людей он опросил ровно столько, сколько значилось в табеле.
Он записал это в блокнот. Обвёл. Поставил вопрос. Потом второй вопрос рядом с первым.
После обеда он поехал на Строителей, семь.
Дом был панельный, девятиэтажный, с железными дверями на подъездах и домофонами, которые не работали. Р. потянул за ручку, вошёл. Квартира тридцать четыре находилась на пятом этаже. Он позвонил в соседние тридцать третью и тридцать пятую.
Тридцать третья: пожилой мужчина в тельняшке, с газетой в руке. Р. показал фотографию. Мужчина смотрел долго. Потом: сосед из тридцать четвёртой? Никогда не видел. Живёт там кто-нибудь вообще не знаю, я не слежу. Дверь закрылась раньше, чем Р. успел задать второй вопрос.
Тридцать пятая: женщина с ребёнком на руках. Ребёнок смотрел на Р. серьёзно, без улыбки. Женщина смотрела на фотографию. Говорит: не знаю. Р. спросил: вы давно здесь живёте? Она сказала: семь лет. Р. спросил: за семь лет ни разу не видели соседа? Она помолчала. Потом: может, я и видела. Я не запоминаю соседей. Ребёнок на её руках смотрел на Р. и не отводил взгляд.
Дверь в тридцать четвёртую Р. открыл служебным ключом, квартира была опечатана двое суток назад, когда поступил первый сигнал. Внутри: прихожая с полкой для обуви, три пары ботинок, зонт. Кухня чистая, посуда вымыта, на столе пустая кружка. Комната: книжный шкаф вдоль одной стены, стол у окна, на столе стопка бумаги и ручка. Р. подошёл к столу.
На верхнем листе список. Написан от руки мелко с нажимом. Р. прочитал.
Это были факты конкретные, пронумерованные, с датами. Первый пункт: такого-то числа N. перестал узнавать меня на работе. Второй пункт: такого-то числа исчезла наша с ним переписка. Третий. Четвёртый. Список занимал обе стороны листа и продолжался на следующем.
Горин вёл записи. Фиксировал, как его забывают методично, с подробностями, с попыткой найти систему. Последняя запись была сделана три дня назад: сегодня не смог войти в собственный рабочий кабинет, замок заменили. На мой вопрос охранник сказал, что такой сотрудник в архиве не числится. Я показал удостоверение. Он посмотрел на фотографию, потом на меня, потом сказал: это не вы.
Р. стоял у стола и читал.
За окном был двор, деревья, скамейки, женщина с собакой у дальнего подъезда. Горин смотрел в это окно, пока писал. Р. подумал об этом, и сразу записал: не думать за него. Только факты.
Он сфотографировал оба листа. Постоял ещё минуту. Потом достал собственный блокнот и написал в конце сегодняшних записей одну фразу без номера, без даты, отделив от остального пустой строкой.
Он написал: проверить собственные записи.
Р. закрыл блокнот. Вышел из квартиры. На лестнице столкнулся с соседом из тридцать третьей, тот поднимался с газетой под мышкой, в той же тельняшке. Р. кивнул. Сосед посмотрел на него так, словно первый раз увидел в собственном подъезде.
Р. подумал: мы разговаривали сорок минут назад.
Достал блокнот прямо на лестнице и записал это тоже.
Глава 3. Рита
Риту Р. нашёл сам, она не приходила на опрос, не звонила, не оставляла заявлений. Просто сидела в коридоре управления, когда он выходил после совещания: третий стул от окна, чашка кофе в руках, взгляд в стену напротив, где не было ничего, кроме информационного стенда с выцветшими объявлениями.
– Вы ко мне? – спросил Р.
Она посмотрела на него. Не сразу ответила, сначала поставила чашку на колено, придержала двумя пальцами за край, выровняла. Потом сказала:
– Наверное.
– Наверное, это не ответ.
– Это уточнение. – Она встала, переложила чашку в левую руку. – Я не знаю, правильный ли это отдел. Мне сказали сюда.
Р. открыл дверь кабинета. Она вошла, осмотрелась, выбрала стул у стены не тот, что стоял напротив его стола, а тот, что чуть в стороне. Поставила чашку на пол рядом с ножкой стула. Аккуратно, без звука.
Р. сел. Открыл блокнот.
– Имя.
– Рита. Маргарита Сергеевна Волкова. – Она помолчала. – Хотя Рита правильнее. Маргарита это на документах.
– Разница?
– Маргарита это имя, которое мне дали. Рита это то, как я себя слышу.
Р. Записал в скобках: (различает называние и существование.)
– Вы знали Горина.
Не вопрос. Он уже понял по тому, как она сидела в коридоре не с растерянностью случайного человека, а с терпением того, кто пришёл по делу и готов ждать сколько нужно.
– Знала, – сказала Рита. – Хотя сейчас это звучит странно.
– Почему странно?
– Потому что если бы вы спросили меня три недели назад, я бы сказала «знаю». Настоящее время. – Она подобрала чашку с пола, подержала, поставила обратно. – Он не умер. Я понимаю, что он не умер. Но что-то изменилось в том, как он существует, поэтому прошедшее время точнее.
Р. смотрел на неё.
– Расскажите про три недели назад.
Она рассказала. Говорила ровно, без лишних слов не потому, что сдерживалась, а потому что так думала: точно, без округлений. Они работали в одном квартале, она в небольшом букинистическом на Садовой, он в архиве через дорогу. Обедали иногда в одном кафе. Не дружба, а знакомство, которое длилось три года и никуда не торопилось.
Три недели назад она зашла в кафе, увидела его за угловым столиком, подошла. Он поднял глаза. Смотрел секунду, и в этой секунде она увидела то, что потом не смогла точно описать словами. Не страх, не растерянность. Что-то, что бывает на лице у человека, который смотрит на незнакомца и пытается понять, почему тот обращается именно к нему.
– Он не узнал вас, – сказал Р.
– Он не узнал меня. – Она подтвердила точно, без интонации. – Но я не уверена, что это правильная формулировка.
– Какая правильная?
Она помолчала. Взяла чашку, подержала двумя руками, не пила, просто держала.
– Он смотрел так, словно узнаёт. Было что-то, какая-то тень. А потом она прошла, и он сказал: извините, вы, наверное, ошиблись. Вежливо. Без дискомфорта. Как человек, которому не к чему было цепляться.
– То есть не узнал, – повторил Р.
– То есть разучился, – сказала Рита. – Это другое.
Р. записал. Долго смотрел на запись. Потом спросил:
– Почему вы пришли сюда. Не в полицию, не к его родственникам.
– К родственникам я пробовала. Сестра сказала, что никакого Алексея у неё нет и не было. Показала мне фотографии детства. На них она одна.
– А были фотографии с ним?
– Я не знаю, – сказала Рита. – Я никогда не видела их семейных фотографий. Может, были. Может, нет. Я не могу доказать то, чего не видела.
Р. посмотрел на неё.
– Вы не пытаетесь доказать.
– Нет. Я пришла рассказать. – Она наклонилась, взяла чашку с пола. Кофе давно остыл, она всё равно сделала глоток, поморщилась чуть заметно. – Что вы с этим сделаете не моё дело. Я просто единственная, кто его помнит. Мне казалось, это важно пока есть кто-то, кто помнит.
Она ушла через двадцать минут. Р. остался в кабинете. За окном темнело быстро, по-мартовски, без предупреждения. Он перечитал записи за сегодня.
Внизу последней страницы написал: Волкова Р.С. единственная, кто помнит. Проверить, не забудет ли.
Поставил под этим точку. Посмотрел на неё.
Потом добавил вопросительный знак.
В тот же день, ближе к вечеру, К. вышел за справочником по городской архитектуре, нужен был для рукописи, для описания квартала, где живёт Р. Букинистический на Садовой он знал: заходил несколько раз, последний раз года полтора назад.
