Velimir Ashen – Написанный (страница 3)

Магазин был маленький: стеллажи вплотную, проходы узкие, запах старой бумаги и чего-то ещё, что К. не мог назвать, но узнавал сразу. За прилавком в дальнем конце горела одна лампа. Под лампой сидела женщина с книгой и чашкой кофе.

К. прошёл вдоль стеллажей. Нашёл раздел с городской историей третья полка снизу, корешки разных эпох. Начал просматривать.

Краем зрения он видел женщину за прилавком. Она читала, чашку держала в левой руке двумя пальцами за край, не за ручку. Выровняла на колене. Перевернула страницу, не глядя на чашку.

К. остановился.

Он только что написал эту сцену. Три часа назад, за своим столом: Рита держала чашку двумя пальцами за край, не за ручку. Написал именно так не потому, что видел когда-нибудь, как человек держит чашку за край, а потому что это казалось точным для Риты.

Женщина за прилавком перелистнула страницу.

К. смотрел на неё дольше, чем следовало. Потом снял с полки ближайшую книгу, раскрыл на середине, уставился в текст. Буквы складывались в слова, слова в предложения. Он не понимал ни одного.

Через минуту поставил книгу обратно.

Вышел, не купив ничего.

На улице было холодно, фонари уже горели. Он прошёл квартал, остановился у перехода. Светофор переключился. Он не перешёл.

Стоял и думал: совпадение. Люди держат чашки за край это не редкость, он просто никогда не обращал внимания. Написал и заметил. Так работает внимание, это известно, это называется как-то по-научному, он читал об этом.

Светофор переключился снова.

Он перешёл. Дошёл до дома, поднялся, сел за стол. Открыл рукопись на сцене с Ритой. Перечитал абзац про чашку.

Рита держала чашку двумя пальцами за край, не за ручку.

Посмотрел на экран. Потом в окно и снова на экран.

Закрыл файл. Открыл снова.

Абзац был на месте.

Глава 4. Слой III – впервые

К. отложил рукопись на край стола. Потянулся к чашке, та стояла справа от стопки страниц, там, где он всегда её ставил. Взял, поднёс к губам. Не отпил, поставил обратно на то же место, чуть левее прежнего. Заметил смещение. Передвинул обратно. Выровнял точно.

Потом открыл рукопись на середине.

Он делал так каждый раз и не знал об этом.

К. прочитал это дважды.

Три абзаца. Жирный шрифт, без отступа он никогда так не форматировал. Страница сто девятнадцатая, между его собственными главами вставлена в разрыв между ними, напечатана на той же бумаге, тем же картриджем.

Он опустил страницу.

Посмотрел на чашку.

Чашка стояла справа от стопки страниц. Там, где он всегда её ставил.

Он поднял её. Поднёс к губам. Не отпил, поставил обратно, чуть левее. Заметил. Передвинул и выровнял точно.

Остановился.

Его руки сделали это сами, пока он смотрел на страницу. Или он сделал это потому, что прочитал. Он не мог разделить эти два варианта, сколько ни пытался.

Он перечитал три абзаца ещё раз. Медленно, слово за словом.

Тон был не его. К. писал короче, суше: глагол, предмет, пауза. Здесь было что-то другое: наблюдение, которое знало больше, чем наблюдатель должен знать. Он делал так каждый раз и не знал об этом. Так не пишут про себя. Так пишут про кого-то, кого видят насквозь и кому не нужно объяснять.

К. положил страницу на стол.

Взял карандаш. Хотел обвести абзацы, рука остановилась над листом. Он подумал: если он отметит это в рукописи, это станет частью рукописи. Если не отметит, то тоже станет.

Он убрал карандаш.

За стеной Михаил Иванович что-то уронил, потом тишина. Во дворе хлопнула дверь подъезда. Лампа на столе гудела на той же частоте, что и всегда.

К. посмотрел на чашку.

Поднёс к губам. На этот раз отпил. Поставил обратно точно туда, куда поставил бы всегда, не думая.

Чуть правее центра. Там, где она стояла.

Он долго смотрел на неё.

Потом взял рукопись и перелистнул страницу сто девятнадцать вперёд, туда, где начиналась его собственная глава. Его шрифт, его поля, его ритм. Всё на месте.

Он начал читать.

Прочитал три предложения. Остановился.

Вернулся к странице сто девятнадцать.

Три абзаца. Жирный шрифт. Без отступа.

Он знал, что напишет напротив них в своём списке фактов. И не написал ничего.

Просто сидел и смотрел на страницу, пока лампа гудела, а за окном темнело.

Глава 5. Михаил Иванович

Часы лежали у порога в пакете из крафтовой бумаги, сложенном аккуратно, с подвёрнутыми краями. К. обнаружил их утром, когда вышел за газетой, которую он не читал уже полгода, но привычка спускаться за ней осталась. Пакет стоял вплотную к двери, поставленный тихо, чтобы не разбудить.

Внутри были настенные часы в деревянном корпусе. Его часы. Висели в прихожей, пока не встали три года назад, потом он снял их и убрал в шкаф, но не выбросил, просто убрал. Он никому не давал их чинить.

Он принёс часы на кухню, поставил на стол. Механизм работал, секундная стрелка двигалась ровно, без рывков. Он смотрел на неё минуту, прежде чем понял.

Стрелки шли в обратную сторону.

Он поднёс часы ближе. Секундная стрелка двигалась против часовой методично, без сбоев. Минутная тоже. Часовая. Все три в обратную сторону, и при этом часы показывали правильное время: К. проверил по телефону. Восемь сорок три. На часах тоже восемь сорок три.

Он долго стоял над ними.

Потом взял и отнёс в комнату. Поставил на полку между словарём синонимов и стопкой нечитаных журналов. Отошёл, посмотрел. Стрелки шли в обратную сторону и показывали правильное время.

Он вернулся к рукописи.

Михаил Иванович пришёл вечером, когда К. уже не ждал никого. Звонка не было, только стук три раза негромко.

К. открыл.

Сосед стоял в дверях в рабочем фартуке с пятнами машинного масла, с маленькой отвёрткой в нагрудном кармане. Ему семьдесят пять, но стоял он прямо не нарочито, а по привычке, выработанной годами труда.

– Зашёл проведать, – сказал он.

К. посторонился. Михаил Иванович вошёл, снял ботинки у порога аккуратно, носками к стене. Прошёл в комнату без приглашения. Огляделся. Увидел часы на полке.

– Идут? – спросил он.

– Идут, – сказал К.

– Хорошо.

Михаил Иванович сел на стул у окна тот, где обычно лежала рукопись, которую К. убрал со стола перед тем, как открыть дверь. Сел, положил руки на колени, посмотрел на рукопись на краю стола.

– Много написали?