Велес Дубов – Последний волхв (страница 7)

Кто это был? Ветер? Дух? Или… что-то другое?

Тропа неожиданно свернула. Не просто свернула — исчезла. Перед ними раскинулся лес, но не тот, что был днём. Деревья стояли слишком прямо, как будто их вырезали из одного куска ночи. Кора блестела, как трава, покрытая росой на заре. Ветви не шевелились, даже под дуновением легкого ветерка. Но самое странное — тени. Они лежали криво. Падали не туда, куда положено от луны и звёзд, а будто росли из земли и тянулись вверх, к ветвям.

Всеслав остановился. Сердце заколотилось.

— Эй… — прошептал он, но голос не отозвался эхом. Он просто исчез, будто его проглотила тишина.

Косолапый проводник встал как вкопанный. Его уши напряглись, шерсть на загривке поднялась. Он не рычал. Не фыркал, а просто смотрел вперёд — туда, где между деревьями мелькнуло что-то. Фигура. Силуэт.

Та же самая рубаха. Те же босые ноги. Та же бусина на шее. Но глаза… Глаза были пустыми, как у мёртвой рыбы, выброшенной на берег.

Это был он. Другой Всеслав. Высокий, бледный, с лицом, вырезанным из воска. Он стоял на той же тропе, но с противоположной стороны — как в зеркале.

— Кто ты? — вырвалось у Всеслава.

Отражение не ответило. Оно лишь медленно подняло руку — и повторило его жест.

Всеслав сжал кулак. Отражение повторило его движение.

Он шагнул вперёд. Отражение сделало то же самое.

Он остановился. Оно — тоже.

— Это лесной дух, — прошептал он, вспоминая бабушкины сказки. — Двойник. Тот, кто забирает чужую судьбу. Кто живёт в тени, пока хозяин не умрёт…

Медведь вдруг зарычал — низко, хрипло, словно предостерегая: «Не подходи.»

Но Всеслав сделал шаг.

Двойник так же шагнул — и вышел из-под кроны дуба прямо на середину тропы.

Они находились лицом к лицу, разделённые лишь узкой полосой мха. Всеслав чувствовал, как холод идёт от этого существа — не мороз, а внутренняя пустота, будто внутри него только тьма.

— Зачем ты здесь? — спросил Всеслав дрожащим голосом.

Отражение открыло рот и заговорило его голосом.

— Ты боишься. Ты не хочешь идти. Ты хочешь домой. Я могу занять твоё место. Пойду к Радогосту. А ты… вернешься обратно.

Всеслав отшатнулся. На мгновение его охватила радостная истома – он сможет вернуться к матери, отцу, к Василине. Но слабость длилась лишь мгновение. Он тут же вспомнил Добраву, касание в воде, глаза в лесу, болото, Потапыча, как ласково он прозвал своего спутника после спасения.

— Нет! Я пойду сам! – твердо ответил он.

— Ты не веришь в себя. Ты дрожишь. Тебя могло напугать обычное болото. А я… я не боюсь. Я — твоя лучшая версия. Я — то, кем ты мог бы быть, если бы не был так слаб и пуглив.

Глаза двойника вспыхнули — и в них отразился лес, но не настоящий, а темный и зловещий. В нём горели дома. Кричали люди. Падали тела. И среди всего этого — он, Всеслав, в длинной рубахе, с посохом в руке, стоящий у костра среди склоняющихся перед ним и поклоняющихся ему толпы людей.

— Я — тот, кем ты можешь стать если только дерзнешь. Но ты боишься. Ты цепляешься за прошлое. За мать. За Веселину. За тепло печи. А это — не твой путь. Оставь его мне.

Всеслав пошатнулся. Перед глазами поплыли образы: мать, падающая у реки. Отец, кричащий в темноте. Веселина, машущая ему с порога. Его дом. Его детство. Его смех у костра.

Он схватился за бусину на шее. Она вновь потеплела, как накануне, перед болотом.

— Я не хочу забывать! — выкрикнул он. — Я не хочу быть тенью!

— Тогда отпусти, — прошептал двойник. — Отпусти, иначе лес тебя сожрёт. Как сожрал тех, кто не смог выбрать.

Всеслав посмотрел на медведя. Тот стоял, как страж у ворот загробного мира. Его глаза горели — не гневом, не предостережением, а интригующим ожиданием, словно желая предугадать действия Всеслава.

И тогда Всеслав понял. Он не должен бороться с двойником. Он должен отказаться от него и всего что связывало его с прошлой жизнью, чтобы стать совершенно иным человеком, которого не знает и возможно никогда не узнает из его прошлого, где он был Всеславом беззаботным веселым мальчишкой, любящим коротать время у речушки и делится сокровенным с Веселиной – своим единственным другом.

Он сорвал с шеи бусину.

— Прости, Веселина, — прошептал он, смахивая рукавом слезы с щеки и бросил бусину в болото у края тропы.

Она упала и тут же исчезла, будто её никогда и не было.

В тот же миг двойник вздрогнул. Его лицо исказилось. Глаза вспыхнули — и погасли. Он пошёл трещинами, как старая кора и с гулом рассыпался в пыль.

Лес зашумел. Ветер зашелестел листьями. Где-то неподалеку запыхтел ёж. Всё стало как прежде. Но Всеслав знал — он уже не тот, что был и никогда не сможет стать прежним.

Он поднял глаза на Потапыча. Тот смотрел на него. Не сердито. Не жалостливо. С уважением. Затем что-то проворчав на своем медвежьем, он развернулся и пошёл вперёд — туда, где тропа снова проявлялась.

Всеслав, склонив голову пошёл следом. Он больше не оглядывался, ибо позади осталось не только болото - позади осталась его прежняя жизнь. Впереди же только путь, у которого нет конечной точки.

Дуб-страж

После исчезновения двойника, Всеслава окутала густая тишина. Она не принесла облегчения, лишь подчеркнула пустоту в груди, в том самом месте, где еще мгновение назад висела бусина Веселины. Лес наконец словно выдохнул. Ветер снова зашелестел, листва затрепетала, а вдалеке раздался писк ночной птицы. Однако внутри Всеслава царила странная опустошенность. Он отдал частицу себя, частицу прошлого, и теперь шел вперед, ощущая себя легче и одновременно – до жути уязвимым. Потапыч не проявлял больше эмоций, или укора. Он просто тронулся в путь, его массивные лапы бесшумно ступали по подушке мха, уходящей вглубь леса, туда, где деревья смыкались еще плотнее, а воздух становился влажным и тягучим.

Шли долго. Усталость, накопившаяся после битвы с трясиной и душевной встряски с двойником, тяжелым свинцом налипала на кости. Ноги Всеслава заплетались, глаза слипались. Он мечтал лишь об одном – остановиться. Хотя бы на минуту. Хотя бы у воды, чтобы смыть липкую грязь болота и ледяной пот страха, все еще покрывавший его кожу.

Внезапно Потапыч замер и втянул воздух широкими ноздрями. Всеслав машинально последовал его примеру. Он тут же почувствовал резкую перемену. Запах прели и хвои сменился озерной сыростью, несущей прохладу и… странную, гнетущую тишину.

«Вода?» – с надеждой прошептал он про себя, протирая глаза. Медведь не ответил, лишь глухо хрюкнул и осторожно раздвинул лапой завесу плакучих ив, свисавших до самой земли.

Пространство перед ними развернулось неожиданно и зловеще широко. Они стояли на краю гигантской чаши, вырезанной неведомой силой среди вековой чащи. Озеро. Но какое-то… неправильное.

Вода была не синей, не зеленой, даже не серой. Она была черной. Не грязной, а глубокой, бездонной чернотой, как жидкий обсидиан, вылитый в каменное ложе. Поверхность ее была совершенно неподвижна. Ни ряби от ветерка, хотя воздух здесь был ощутимо холоднее, ни всплеска рыбы, ни даже пузырька воздуха. Абсолютная гладь, как зеркало темного неба, но лишенная жизни и движения. От нее веяло холодом, проникающим сквозь одежду, пробирающим до костей.

Берега были низкими, топкими, поросшими чахлым камышом, больше похожим на черные, обгоревшие спички. Земля под ногами превратилась в зыбкую, вязкую трясину, пахнущую гнилью и тиной. Никаких признаков человеческого присутствия – ни тропинок, ни причалов, ни следов костра. Только бесконечная черная вода и мрак леса, сжимавший озеро в гигантские объятия.

Над озером висело настоящее ночное небо – бесчисленные звезды, холодные и яркие, Млечный Путь, раскинувшийся серебристой рекой. Но отражение в черной воде было пугающе иным. Оно казалось ярче, четче, ближе. Звезды горели в глубине с неестественной интенсивностью, как раскаленные угольки на черном бархате. Это перевернутое небо выглядело не отражением, а параллельным миром, затягивающим взгляд в свою холодную, бездонную пустоту. Смотреть на него было одновременно завораживающе и страшно.

Именно тишина была самым гнетущим. Лес позади них еще жил – шуршанием, писком, шелестом. Здесь же царила абсолютная, мертвая тишина. Она была не просто отсутствием звука, а активной, давящей сущностью. Она обволакивала, глушила собственное дыхание, заставляла сердце биться гулко и тревожно в собственной груди, как барабан в пустом зале. Даже шаги медведя, ступившего на топкий берег, не издали привычного хлюпа – влажная земля лишь беззвучно прогибалась под его тяжестью.

Воздух был тяжелым и влажным, им трудно было дышать. Холод от озера пробирал насквозь, контрастируя с теплом, еще сохранившимся в теле после пути. Возникало чувство глубочайшей изоляции и древности. Казалось, это озеро существовало здесь всегда, с незапамятных времен, и все эти века хранило свою черную, безмолвную тайну. На душе стало тоскливо и тревожно, как перед лицом чего-то непоправимого и вечного. Желание просто умыться уступило место инстинктивному желанию отступить, вернуться в шумящий, живой лес.

Всеслав стоял, завороженный и подавленный, на краю этой черной бездны. Усталость куда-то ушла, сменившись леденящим вниманием. Потапыч издал рядом тихое, предостерегающее ворчание, его взгляд был прикован к центру озера, где на фоне звездного отражения чернел силуэт одинокого, мертвого исполина. Путь к Радогосту вел вперед, но эта черная гладь казалась непреодолимой преградой, за которой таилось нечто куда более страшное, чем болото, или двойник. Это было лицо самой Вечности.