Велес Дубов – Последний волхв (страница 9)
Скрываемые темной водой, бледные руки, казалось, тянулись к его отражению, не чтобы утащить, а чтобы обнять, принять в холодное, безмолвное сестринство.
Глубокий, яростный рев Потапыча, прервал сладкий яд песни. Всеслав, уже поднявший ногу, чтобы ступить в прогнившую лодку, на мгновение замер, но было уже поздно. Его воля была сломлена, а разум пленен. Он видел, как огромная лапа медведя, в порыве спасительной ярости, обрушилась на ветхие доски. Древесина с хрустом, похожим на хруст ребер, разлетелась на щепки, но это не могло остановить Всеслава, полностью попавшего под власть «Тихих». Он сделал широкий шаг и по шею погрузился в воду.
Ледяной удар обжег все тело, вышибив из легких воздух. Но странно – через мгновение холод перестал быть мучительным. Он стал… обволакивающим. Убаюкивающим. Черная вода приняла его в свои маслянистые объятия, и песня, теперь звучащая уже не над ним, а внутри него, зазвучала чище, громче, сладостнее. Он не плыл – его тело само, повинуясь гипнотическому ритму, двинулось вперед, к одинокому Дубу-Стражу, чьи ветви теперь казались распростертыми руками.
Вдруг из глубины, из самой кромешной тьмы, растекающейся под ним, потянулись прикосновения. Сначала это было едва уловимо – легкое, скользкое касание о ногу, будто проплыла крупная рыба. Потом – холодные пальцы, обвившие запястье, жидкие и невесомые, но с неожиданной силой. Еще – чьи-то невидимые пряди волос, липкие, как водоросли, обвились вокруг шеи, мягко, но настойчиво утягивая вниз. Это были те же ледяные пальцы, что коснулись его когда-то у солнечной реки, но теперь не предостерегающе, а властно, требовательно. Он чувствовал, как десятки рук хватают его за одежду, за волосы, за кожу. Они не рвали, не тянули резко – они обволакивали, опутывали шелковыми путами тоски, увлекали в прохладную, безмолвную пучину, сулящую вечный покой. Вода вокруг него забурлила от их незримого движения, и в ушах зазвенело от нарастающего давления. Он уже почти не боролся, готовый открыть рот и вдохнуть черную сладость забвения. И в этот миг, когда последняя искра сознания уже готова была угаснуть, на мертвом Дубе, в самом центре его могучего ствола, меж голых, скрюченных ветвей, вспыхнули глаза. Два огромных, горящих угля. Те самые глаза. Что следили за ним из чащи в ночь бегства, что пылали янтарным огнем в чаще. Те же, что видел его отец. Но теперь они горели не отстраненным любопытством, или дикой яростью. В них пылала необоримая, древняя воля. Властная и безраздельная. В них был молниеносный гнев и в то же время – приказ. Они смотрели не на Всеслава. Они смотрели сквозь него, в саму толщу черной воды, в самое сердце скопища «Тихих».
И тут случилось необъяснимое. Прикосновения исчезли. Мгновенно, будто их и не было. Давящие путы, опутавшие его тело, растворились. Вода, только что кипевшая от незримых тел, стала абсолютно гладкой, спокойной и… мертвой. Песня, заполнявшая собой вселенную, оборвалась. Не затихла, не смолкла – ее выключили. Воцарилась оглушительная, звенящая тишина, тяжелее и страшнее любого звука. Давление исчезло. Хор вечной тоски умолк, придавленный одним лишь взглядом.
Всеслав, вдруг снова ощутивший леденящий холод и жгучую нехватку воздуха, инстинктивно рванул вперед. Его движения стали легкими, свободными. Ничто более не отвлекало и не тянуло вниз. Он плыл, тяжело дыша, через внезапно покорную воду, к одинокому островку земли у подножия Дуба.
Наконец его пальцы впились в вязкую, илистую почву, он с трудом выкарабкался на берег и рухнул на колени, сотрясаясь от кашля и дикого, животного ужаса, который наконец-то прорвался сквозь пелену наваждения.
Он был на клочке суши, у корней исполина. Позади простиралась абсолютно черная, безмолвная гладь озера. Перед ним – грубая кора мертвого Дуба-Стража. А где-то высоко над головой, в чаще ветвей, таился тот Взгляд, что одним лишь своим появлением усмирил саму бездну. И теперь он, Всеслав, сидел у его подножия – спасенный, но плененный окружавшей темной гладью. На смену сладкому соблазну забвения пришел новый, чистый и острый, как лезвие, страх перед неведомой силой, в чьей власти он оказался.
С другого берега, сквозь звенящую тишину, донесся яростный рев. Всеслав, весь мокрый и дрожащий, поднял голову. Потапыч метался у кромки воды, как призрак, обезумевший от бессилия. Его могучая туша вздымалась и опускалась в порывах дикой ярости, лапы взметали фонтаны черной жижи, но ступить в воду он не смел. Казалось, сама древняя сущность озера, сама его проклятая святость выстраивала незримую, но непреодолимую стену между зверем и мальчиком. Его рев был полон не только ярости, но и щемящей тревоги, отчаяния стража, нарушившего свой долг. Он чувствовал, что потерял своего подопечного, и эта потеря жгла его сильнее любого огня.
Но Всеслав уже почти не слышал его. Его сознание, очищенное ледяной водой и шоком от «Взгляда», было приковано к тому, что возвышалось перед ним. К странному дубу. Ствол исполина вблизи казался не просто мертвым – он был вечным. Кора, потрескавшаяся и почерневшая, напоминала окаменевшую кожу какого-то невообразимо древнего существа, заснувшего, но не умершего. От него исходило не излучение жизни, не сок, бегущий по жилам, а нечто иное – глубинная, незыблемая сила, холодная и непреложная, как закон мироздания. Он не жил в мире растений. Он существовал в ином измерении бытия.
Всеслав, повинуясь непонятному инстинкту, робко протянул руку вперед, коснулся его и внезапно ощутил нечто. Не умом, а каждой клеткой своего существа. Этот дуб не был деревом. Он был проводником. Мощной, исполинской жилой, соединяющей миры. Его корни, без сомнения, уходили не просто в ил этого проклятого озера – они пронзали самый низ Нави, впитывая ее леденящие, мертвенные соки. Его голые ветви, вздымающиеся к звездам, пронзали слой Яви и тянулись выше, к самой Прави, к холодным, непостижимым эфирам, где обитают боги. Он стоял как ось, как мировая колонна, и через его окаменевшую плоть непрерывно, неумолимо текли силы – вниз и вверх, вверх и вниз. Текли энергии созидания и разрушения, порядка и хаоса, жизни и смерти, смешиваясь в нем в некий вселенский ток, недоступный пониманию смертных. И ему, Всеславу, только что позволили коснуться этого. Не просто доплыть до острова. Коснуться самой этой связи. Причаститься к этому ужасающему, божественному механизму мироздания. То прикосновение «Тихих» в воде, тот ледяной ужас, а затем – карающий и милующий Взгляд, усмиривший саму бездну… Это был ритуал. Испытание. Или милость. Его, мальчика, отметили. Не просто выбрали. Ему открыли дверь, куда заперта дорога пахарю, воину, даже волхву, знающему лишь обряды, но не суть.
От этой мысли по коже побежали ледяные мурашки. Его охватила смесь благоговейного ужаса и слепой покорности. Он чувствовал себя ничтожно малым, букашкой, приползшей к подножию исполинского алтаря, на котором вершатся судьбы миров. Ему было не по себе. Не от страха физической расправы, а от осознания, что его жизнь, его боль, его страх – всего лишь песчинка в часовом механизме, масштабов которого он не мог объять.
Он сидел на холодных корнях, укоренившихся в Нави, под кроной, тянущейся в Правь, и чувствовал, как по его жилам течет не кровь, а ледяной ток откровения. Он был больше не Всеслав, мальчик из поселения. Он был избранным, принесенным к подножию Древа-Стража, и путь назад, в простую человеческую жизнь, был для него навеки закрыт.
Он ошарашенно посмотрел вверх, но увидел не просто рассыпанные по бархату ночи звезды. Небо раскрылось перед ним как гигантский свиток, испещренный огненными письменами судьбы и знания. И в него, в его сознание, в самую душу, хлынул поток. Это был не звук, не голос, не образы. Это было чистое знание, холодное и ясное, как вода горного источника. Оно стекало в него, как дождь в подставленную чашу, заполняя каждую клеточку, выжигая остатки детских страхов и наивных представлений о мире. Это была память. Не его личная, а память земли, память крови, память тысячелетий, накопленная бесчисленными поколениями его предков, тех, кто еще помнил истинные имена ветра и травы.
Отныне он знал, что твари, пугавшие его по ночам в бабушкиных сказках, – не злобные чудовища, жаждущие человеческой крови. Домовой – не вредитель, а строгий хранитель очага, следящий за порядком и ладом в семье. Леший – не похититель детей, а неукротимый дух-хозяин чащи, хранитель ее законов, карающий тех, кто приходит в лес с дурным сердцем, с жадностью, или неуважением. Кикиморы и русалки – не исчадия ада, а духи стихий, порожденные тоской по утраченному, не нашедшие покоя, и потому требующие к себе особого, осторожного отношения, знака признания их власти над болотом, или омутом. И «Тихие», едва не утянувшие его в свою холодную семью… Они были стражами границы. Вечными плакальщицами на рубеже миров, чья песня была не зовом смерти, а предостережением, проверкой на прочность, напоминанием о ценности жизни и тепла.
Все они были старше. Невообразимо старше человека. Они – первозданные стражи порядка, установленного задолго до того, как человек срубил первое дерево. Они не ненавидят людей. Они равнодушны к ним, как горный поток к травинке на своем пути. Но они следят. И через страх – самый древний и действенный инструмент обучения – они заставляют род человеческий помнить о своем месте. О том, что нельзя оскорблять землю, которая кормит. Нельзя брать у леса больше, чем необходимо. Нельзя забывать, что мир полон сил, не подчиняющихся ни копью, ни огню.