Велес Дубов – Последний волхв (страница 11)

Потапыч, не раздумывая, перешел на мощный, стремительный бег. Он не петлял между деревьями, а шел напролом, его могучая туша, как живой таран, расчищала путь сквозь хлещущие завесы дождя. Всеслав, пригнувшись к его шее, вцепился в мокрую шерсть, почти не видя ничего вокруг, кроме размытой водяной пелены и призрачных силуэтов деревьев, мелькающих в молниях.

И тут, словно сама земля сжалилась над ними. В боковой скале, поросшей мхом, зияло темное отверстие. Не глубокая пещера, но вполне достаточная для укрытия. Потапыч, не сбавляя хода, юркнул внутрь, и мгновенно оглушительный рев бури стих, сменившись глухим, приглушенным гулом снаружи.

Внутри было сухо, тихо и пахло сыростью, старой листвой и… миром. Пол пещеры был устлан густым, как бархат, слоем мха, мягким и упругим. Они стояли, отряхиваясь, с них ручьями стекала вода, образуя маленькие лужицы. Потапыч тяжело дышал, его могучий торс ходил ходуном. Затем, он с наслаждением и громко фыркая, повалился на мягкую подстилку.

Всеслав, дрожа от пережитОго и холода, рухнул рядом, прижавшись спиной к его горячему, влажному боку, уткнувшись лицом в густую, все еще мокрую, но уже согревающую шерсть. Тепло живого могучего тела начало быстро прогонять ледяной холод дождя. Снаружи бушевала стихия, грохотал гром, но здесь, в каменной колыбели, под защитой скалы и верного зверя, было тихо и безопасно. Дыхание Всеслава выровнялось, тяжелые веки сами собой сомкнулись. Последнее, что он слышал, было размеренное, мощное сопение медведя, сливающееся с отдаленным рокотом грома.

Неожиданное лакомство

Казалось прошло всего мгновение, когда леность сна начала отступать. Всеслав открыл глаза, и мир встретил его не яростным ливнем, а тихим, золотым сиянием. В отверстие пещеры, словно в раму, была вставлена картина ясного утра. Солнце поднялось уже высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь кружево листвы, играли на каменном полу бликами-зайчиками и высушили влажную землю до состояния рассыпчатого, теплого праха. Воздух, промытый грозой, был чист и прозрачен, наполнен ароматом влажной хвои, прелой листвы и чего-то цветущего, сладковатого. Каждая песчинка, каждая травинка сверкала миллионами крошечных радуг в каплях еще не испарившейся росы.

Потянувшись, как малый котенок, Всеслав почувствовал под ладонью знакомую шершавую шкуру Потапыча. И в тот же миг из глубин медвежьего брюха донесся низкий, протяжный и совершенно отчетливый звук – настоящее ворчание пустых недр, похожее на отдаленный раскат грома, но куда более требовательный. К слову, и его собственный желудок отозвался тихим, но настойчивым предательским урчанием.

С улыбкой, Всеслав развязал свой скромный узелок, подарок Добравы. Остатки провизии выглядели сиротливо: несколько подсохших краюх хлеба, горсть сморщенных ягод и кусок вяленого мяса, больше похожий на щепку. Чисто символически он разломил мясную пайку пополам и протянул большую часть своему спутнику.

— На, великан, подкрепись, — сказал он, похлопывая медведя по боку.

Потапыч благосклонно обернулся, обнюхал предложенное своим влажным, бархатным носом, фыркнул и с видом глубочайшего презрения отвернулся.

Всеслав рассмеялся.

— Ну, извините, медка с малиной я не захватил.

Медведь лишь издал недовольное хрюкающее ворчание.

— Ладно, не кипятись, — Всеслав добродушно потрепал его по загривку. — Мои запасы тоже на исходе. Так что скажешь? Не пора ли нам на промысел?

От этих слов Потапыч мгновенно преобразился. Он вскочил на все лапы, отряхнулся и радостно заворчал, виляя задом так, что с него полетели клочья мха.

Всеслав усмехнулся и так же поднялся.

— Веди, о великий охотник.

С радостным фырканьем косолапый великан выскочил из пещеры.

Выйдя из каменного укрытия, они мгновение погрелись на солнышке, словно определяясь с дальнейшей стратегией. Могучий нос Потапыча начал вздрагивать, читая невидимые письмена лесных запахов. Вдруг он фыркнул, решительно ткнулся мордой в бок Всеслава — будто говоря «жди здесь» — и тяжелой, но стремительной рысью устремился налево, в густую чащу, и вскоре его бурая шкура растворилась в зелени и тенях.

Оставшись один Всеслав ощутил странное чувство. Не страх одиночества, а тихое, настойчивое влечение. Словно невидимая, теплая рука легла на его плечо и мягко, но неумолимо повела вперед, направо, туда, где лес стоял особенно густо. Он не раздумывал, не спорил — доверился этому внутреннему зову.

Тропа, по которой он пошел, была скорее звериной тропкой, и она привела его на поляну, где особенно яростно прошлась буря. Картина предстала одновременно разрушительная и величественная. Казалось, здесь сразились титаны. Мощные сосны и ели лежали, вывороченные с корнем, их гигантские, спутанные с землей корневища вздымались к небу, а кроны, еще недавно горделивые, бессильно простерлись по земле. Воздух был густо напоен хвойным, смолистым духом, но не свежим, а горьким — духом слома и смерти. Солнце, пробиваясь сквозь прорехи в пологе, ложилось на стволы золотыми платками, и в его лучах кружили миллионы пылинок и мошек, празднуя новое освещение этого места.

Повсюду лежали груды ветвей, похожие на огромные, брошенные гнезда, а земля была испещрена глубокими ранами — следами скользивших корней.

И вот среди этого хаоса его взгляд, ведомый тем же внутренним чутьем, зацепился за один из поваленных стволов. Не за сам ствол, а за то, что на нем держалось. На боковой его части, приподнятой над землей, висел большой, темно-серый, слепленный из воска и прополиса улей. Он был велик, размером с добрый горшок, и казался неживым, покинутым. Видимо, дерево, падая, содрало или раздавило его основание, и пчелы, лишившиеся защиты были вынуждены улететь искать новое пристанище, оставив свои припасы.

С затаенным дыханием, Всеслав подошел ближе. Осторожно, держась на почтительном расстоянии, он поднял длинную палку и ткнул ею в бок улья. Ни единого жужжащего стража не вылетело на защиту. Он постучал сильнее. Тишина. Лишь глухой стук по восковым стенам отозвался в воздухе. Его обуяла радость, горячая и стремительная. Он бросил палку и бросился к дереву. Улей сидел крепко, но несколько сильных рывков и тяжелая, душистая ноша оказалась в его руках. Неожиданный подарок был невероятно тяжелым, полным застывшего, темного меда. Сладкий, пряный, пьянящий аромат ударил в нос, заставив сглотнуть слюну.

Не раздумывая, и прижимая драгоценную находку к груди, Всеслав пустился бежать к тому месту, где расстался с Потапычем. Ноги сами несли по уже знакомой тропке, сердце колотилось от предвкушения. Воображение живо рисовало довольную морду его косолапого друга, счастливое ворчание при виде этого сладкого сокровища. Лес, еще недавно хранивший следы ярости стихии, теперь казался ему щедрым и бесконечно добрым дарителем.

Бежать с тяжелой ношей оказалось делом нелегким. Улей, налитый медом, оттягивал руки, а корни и ветки, усеявшие землю после бури, так и норовили подставить подножку.

Наконец Всеслав сбавил шаг, переводя дух. Кричать, подзывая Потапыча, он не решался — кто знает, какие уши могли проснуться в этом оживающем после грозы лесу. Вместо этого он пытался уловить хоть какой-то звук — топот тяжелых лап, хруст веток, знакомое сопение.

Но лес хранил тишину. Тогда Всеслав закрыл глаза и прислушался уже не ушами, а тем самым внутренним чутьем, что привело его к улью. Он мысленно представил Потапыча — его грузную, могучую фигуру, тепло его шкуры, упрямый нрав. И ноги сами понесли вперед, не по тропе, а напрямик, через папоротники и бурелом. Он шел сквозь чащу, внемля шепоту интуиции. И вот сквозь частую сетку ветвей он увидел движение. Крупное, темное. Всеслав продвинулся еще немного вперед и оказался на небольшой поляне, где замерев, едва не разразился диким смехом.

Открывшаяся картина была до того комичной, что все тревоги мигом испарились. Потапыч, великий и грозный хозяин леса, сидел на задних лапах посреди развороченной земли. Его морда и могучая грудь были перепачканы глиной и черноземом. Перед ним зияла свежая яма, а он мусолил какой-то грязный, неприглядный на вид корень, яростно обгладывая его с упорством голодного существа.

Всеслав, спрятав улей за спиной, сделал несколько шагов вперед.

— И это тот самый привереда, что воротил нос от гостинцев Добравы? — весело произнес он.

Медведь поднял голову. Его маленькие глазки сузились. Он что-то пробурчал себе под нос — явно ругательное на своем медвежьем наречии, с отвращением швырнул обглоданный корень и с новым рвением принялся рыть землю, демонстративно игнорируя насмешки. Но буквально через мгновение он замер. Его влажный черный нос задрожал, судорожно втягивая воздух. Медленно Потапыч поднял морду. В его глазах, еще секунду назад полных упрямого негодования, вспыхнул дикий, азартный, жадный блеск. Он уставился на Всеслава с немым, но красноречивым вопросом.

Всеслав невинно приподнял брови.

— Что такое? Тебе же не нравятся мои угощения. Продолжай свой пир, о великий землекоп. Найдешь, небось, червяка на десерт.

И тут Потапыч, этот громадный, могущественный зверь весь сжался, сделавшись моментально удивительно маленьким и жалким. Он жалобно заскулил, совсем как щенок, положил свою грязную морду на передние лапы и посмотрел на Всеслава взглядом, полным такой наигранной, но искренней скорби, что мальчик не выдержал и залился звонким, до слез, смехом.