Велес Дубов – Последний волхв (страница 4)

Горница была просторной и уютной. В углу стояла грубоватая, но крепкая деревянная кровать с подоткнутым покрывалом из домотканого полотна. На стене висели плетеные корзины, берестяные туеса, а у печи — глиняные горшки, аккуратно расставленные на полке. Напротив него, у стола из нестроганых досок, сидела пожилая женщина. Невысокая, круглолицая, с седыми волосами, собранными под платком. Она что-то мешала в горшке, и аромат травяного отвара смешивался с запахом свежеиспеченного хлеба, лежавшего на столе под чистым льняным полотенцем.

За окном шумела река, но уже не буйная и опасная, а спокойная, лениво перекатывающая воду между камнями. Сквозь оконце виднелась поляна, залитая солнцем, а за ней — густой лес, но теперь он не казался таким угрожающим, а напротив дружелюбным и приветливым.

Женщина обернулась и поймала его взгляд.

— О, живёхонек! — произнесла она с добродушным облегчением. — Ну, слава речному владыке, а то уж думала, не отойдешь... Уж изрядно воды то нахлебался.

— Ты... кто...? — прошептал он.

Женщина улыбнулась, поднося к его губам деревянную чашку с теплым отваром.

— Зовут меня Добрава. А ты, паренёк, в моём доме. В глуши. Тебя, можно сказать, сама река принесла...

Тут где-то за стеной, на крыльце, скрипнула половица — будто здесь был кто-то ещё.

Всеслав сморщился от горького вкуса отвара, но под настойчивым взглядом Добравы покорно допил до дна. Жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось приятное тепло.

— Это отвар из зверобоя, девясила и щепотки багульника, — пояснила Добрава, забирая пустую чашку. — С медом бы легче пошло, да у меня его нынче в обрез.

— Как я тут оказался? — робко спросил мальчик, вспоминая ночную трагедию.

— На заре пошла я к реке, по росной траве, коренья собирать. Гляжу — лежит парень, весь в тине, бледный как смерть, да волной так и швыряет его на песок. Думала, утопленник, ан нет — дышит.

Она достала из-под лавки берестяной туес, откупорила его, и в воздухе запахло хвоей и чем-то пряным.

— А потом натерла тебя настойкой можжевельника с перцовой мятой да на смоле сосновой.

Она ткнула пальцем в его грудь, где кожа еще покалывала от согревающей мази. — Вот и очнулся!

Всеслав потрогал липкую от настойки кожу. Тело ныло, но уже не так сильно, а в голове прояснилось.

— А... а мои родители? — спросил он, и голос его дрогнул.

Добрава на мгновение замедлила движения, но тут же встряхнула головой:

— Один ты был, милок. Ни души вокруг.

За дверью снова скрипнула половица — на этот раз громче.

Добрава бросила взгляд во двор и торопливо встала.

Вот ведь ирод ненасытный, — пробубнила она и направилась к двери. — Ладно, полежи пока. Я щи поставлю, а ты не дергайся, а то опять в жар бросит, — произнесла она не оборачиваясь и вышла в сенцы.

Всеслав сразу увидел в Добраве человека редкой душевной теплоты, чья внешность излучала спокойствие и уют. Невысокого роста, плотная, она двигалась мягко и плавно, словно ее ноги никогда не спешили, а всегда точно знали, куда идут. Ее округлое, морщинистое лицо излучало добро и солнечное тепло. Светлые, чуть выцветшие от времени глаза смотрели на мир с тихим пониманием, а в их глубине мерцала та самая мудрость, что приходит только с годами и многими пережитыми невзгодами.

И странное дело – в ее присутствии даже скрип половиц под ногами звучал уютнее, а запах сушеных трав и горячего хлеба казался не просто бытовым, а каким-то... защищающим. Будто сама атмосфера ее дома говорила: здесь можно закрыть глаза и наконец-то выдохнуть. Здесь – безопасно.

Всеслав хотел встать с кровати и осмотреться, но едва скинул край покрывала, как тут же вернулся обратно и робко укрылся до самого подбородка. Он был гол как сокол. Лишь тонкая льняная простыня отделяла его от наготы.

Долго смущаться не пришлось – дверь скрипнула, и на пороге снова появилась Добрава. В ее руках дымилась глиняная миска с парящей похлебкой, а глаза сразу метнулись к его раскрасневшемуся лицу.

— Ох, милок, да ты весь вспыхнул, как маков цвет! — она добродушно хмыкнула, но без насмешки. — Не крутись, не крутись, все у меня припасено.

Она ловко перекинула через спинку лавки длинную холщовую рубаху – потертую, но чистую, пахнущую дымом и сушеной мятой.

— Твоя-то вся в речном иле, сушится на плетне. А это – муж мой когда-то носил. Ты хоть и моложе, а плечи уже широкие – сойдет.

Прежде чем он успел что-то сказать, она уже повернулась к двери, нарочито громко приговаривая:

— Молоко в подпол не убрала – не хватало чтобы скисло.

Дверь захлопнулась.

Всеслав быстро натянул одежду. Ткань, грубоватая на ощупь, оказалась удивительно мягкой. Рубаха хоть и висела мешком, доходя до колен, но в этом было что-то уютное – домашнее.

Спустя несколько минут Добрава вернулась, неся в руках дымящийся каравай ржаного хлеба и глиняную миску с душистыми щами. Она накрыла на стол с тихой, привычной аккуратностью, но взгляд её то и дело скользил к Всеславу, который, забыв все приличия моментально набросился на еду. Ложка дрожала в его руке, а губы обжигались горячим бульоном, но остановиться он не мог — будто впервые за много дней осознал, как сильно голоден.

Добрава же села напротив и попросила рассказать каким образом Всеслав оказался в реке. Пока он прерывисто вещал, отвлекаясь на пережевывание - она слушала, внимательно, не перебивая. Весь его рассказ: о странном прикосновении в реке, о Радогосте, о бегстве через лес, волках, странных глазах в лесу и родителях, оставшихся на берегу, сильно ее заинтриговали.

— За родителей своих не тревожься, — наконец сказала она, когда он замолчал. — Без надобности они, не тронет он их.

Она провела ладонью по краю стола, будто сглаживая невидимые трещины.

— А вот на тебя глаз положил. Потому больше не отпустит.

В горнице вдруг стало тихо, так тихо, что слышалось, как трещат угли в печи и как за окном шелестит листва, будто кто-то осторожно крадётся по траве.

Всеслав почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Комок в горле стал таким объемным что он едва сглотнул его. Вспомнилось не только волчье рычание в чаще, но и тот желтый взгляд, что следил за ним из-под корявых ветвей.

— Я не боюсь Радогоста, — постарался произнести он твердо, но голос дрогнул, выдавая ложную храбрость.

Добрава тяжело вздохнула.

— Да при чем тут Радогост-то, глупыш? — ее голос понизился до шепота. — Я тебе о самом Велесе толкую. О хозяине лесов, о том, кто мертвых в землю кладет, а живых — на путь наставляет. Если уж он тебя приметил...

Она замолчала, будто боялась, что само имя этого бога привлечет его внимание.

За окном внезапно стихли птицы. Даже ветер перестал шевелить листья, и в этой неестественной тишине Всеслав ясно услышал — глухой, мерный стук, будто кто-то бьет посохом о землю где-то в глубине леса.

Тук.

Тук.

Тук.

— ...то другого пути у тебя нет, — закончила Добрава с каким-то гипнотическим знанием в глазах. — Либо добровольно к нему придешь, либо и сам и твои близкие беды хлебнете.

Всеслав так резко вскочил, что лавка грохнула об пол. Его кулаки сжались, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли — только жгучую ярость и ледяной ужас при мысли о том, что родители могут быть в опасности.

— Как мне прийти к нему?! — взорвался его голос в тишине горницы.

Добрава даже не моргнула.

— Ишь ты, разгорелся, как уголёк на ветру, — проворчала она. — Смотри не вскипи раньше времени. Вначале портки свои высуши да сил наберись, а потом к Радогосту отправляйся, только он помочь в этом деле может.

Имя сурового старца, словно грозовая туча, повисло в воздухе. Всеслав непроизвольно поёжился, но тут же выпрямился.

— Как я найду его? — спросил он тихо, но твёрдо.

Добрава указала пальцем за окно — туда, где между деревьев уже сгущались сумерки.

— Хозяин доведёт.

Словно в унисон ее словам на крыльце вновь скрипнула доска и раздалось жалобное фырканье. Добрава недовольно покачала головой и бормоча что-то поднос вышла за дверь. Всеслав заметил, как ее силуэт мелькнул за окном и скрылся в сарае. Ребяческое любопытство взяло верх. Он подбежал к двери и осторожно приоткрыл ее. Его взору открылись небольшие, но удивительно насыщенные пространством сенцы. Воздух здесь был густой, терпкий, пропитанный ароматами сушеных трав, кореньев и древесного дыма.

Слева вдоль стены тянулись широкие полки, буквально ломящиеся от всевозможных знахарских сокровищ: глиняные и берестяные туеса с наклеенными полосками бересты и странными знаками на них, пучки сушеных трав, связки сушенных грибов.

В углу стояла массивная ступа из цельного дубового ствола с пестиком, обмотанным красной нитью. Возле нее на маленьком столике были разложены несколько кремневых ножей разного размера, деревянные плошки с какими-то мазями и глиняные кувшинчики, плотно закрытые берестой и запечатанные воском.

Напротив, у другой стены, располагалась небольшая, но основательная печурка с дымоходом. На ней стоял чугунок с чем-то кипящим, откуда шел густой, пряный пар.

Объемный подоконник был устлан свежими еловыми ветками, которые наполняли воздух лесным ароматом. Над дверью висел пучок чеснока, перевязанный красной нитью, а по углам - связки лука и какие-то засушенные цветы.

В дальнем углу стояла деревянная кадка с мутноватой жидкостью, из которой торчали какие-то коренья. Над ней на веревочке качался небольшой мешочек из недубленой кожи, явно с чем-то внутри.