Велена Реч – Поцелуи солнца (страница 3)

Рыжебородый отвёл глаза и опустил меч

Двое шерданов подхватили Сети. Правитель попытался сопротивляться, но мышцы свело, и тело не слушалось. Сквозь пелену он видел её лицо. Веснушки расплывались, дрожали.

— Ты заплатишь за моих людей, — прошептал он пересохшими губами.

— Может, и заплачу, — ответила Та-мет, не оборачиваясь. — Но не сегодня.

Она отдала приказы коротко, по-военному: подобрать раненых, своих и чужих, добить безнадёжных, забрать оружие. Уцелевших египтян, человек двадцать, обезоружили и связали. Сети слышал её голос сквозь шум в ушах, потом земля качнулась. Его подняли и понесли.

Он успел увидеть её спину: прямую, чуть покачивающуюся, будто она и на суше стояла на палубе. Волосы блестели медью. Та-мет на мгновение обернулась. Ни насмешки, ни жалости. Она смотрела на него и в этом взгляде не было ни торжества, ни страха.

Потом тьма накрыла.

Очнулся Сети уже на грубых носилках, наспех сколоченных из двух копийных древков и кожаного плаща. Бедро горело так, словно кость всё же была задета; верёвки врезались в запястья. Сколько прошло времени, мгновение или час, он не знал.

Бой кончился. Звон мечей стих, слышались только стоны и хрипы раненых. Красный песок, пропитанный кровью, тяжело оседал под ногами победителей. Солнце коснулось дна ущелья, и жёсткий свет высвечивал каждую трещину в камне, каждое пятно крови на лицах.

Та-мет стояла в центре расширения, чуть поодаль. Рукава кожаного доспеха закатаны, руки в крови по локоть. Она смотрела, как её воины стаскивают мёртвых египтян в кучу. Лицо оставалось всё также спокойным.

— Белас, — позвала она, и рыжебородый подошёл. — Оружие собрать. Золото и медь отдельно.

— А тела?

— Похороните египтян. Неглубоко, но плотно, чтобы шакалы не добрались. — Она обвела взглядом поле. — Они сражались хорошо.

Рыжебородый хмыкнул, но спорить не стал.

Та-мет направилась к раненым. Своим и чужим приказала перевязать раны, раздать воду. Проходя мимо готов, она бросила через плечо:

Потом подошла к Сети. Опустилась рядом, осмотрела повязку на бедре. Ткань набухла тёмным.

— Копьё вошло глубоко, но кость, кажется, цела. Рана скверная. Если повезёт и не загноится, будешь ходить. Со временем.

— Зачем тебе, чтобы я ходил? — спросил фараон. Голос вышел хриплым, сорванным.

Та-мет чуть усмехнулась.

— Глупые не доходят до расширения. А ты дошёл. Значит, не глуп.

— Ты знала, что я пойду?

— В ущелье ведёт только одна тропа, — сказала она, не прекращая осмотр. — И твоя гордость оказалась сильнее разума.

Сети закрыл глаза. Возразить было нечего.

— И теперь ты получила фараона.

Та-мет склонила голову к плечу. Волосы упали на плечи, сверкнув медью.

— Получила. Посмотрим, что с ним делать.

Она повернулась и пошла к выходу из ущелья. Белас кивнул своим. Несколько шерданов подняли носилки. Сети попытался приподнять голову, но боль в бедре была слишком сильна, и он откинулся обратно, глядя в узкую полоску неба над скалами.

«Что она сделает? Убьёт? Продаст?» — в груди шевелилось холодное любопытство. Та-мет не походила на разбойницу. Она была вождём.

Носилки понесли на север, к морю. Впереди шла женщина. Сети закрыл глаза, и в темноте снова всплыло её лицо: веснушки, глаза цвета штормового моря. Она смотрела на него без страха, без торжества. Как на равного.

Пальцы сами нащупали браслет отца. Холодный, неподвластный ни ярости, ни поражению метал. Шаги Та-мет звучали впереди, размеренные, как ритм прибоя. И впервые за много лет правитель не знал, что будет завтра. Но почему-то не боялся. В груди разгорался холодный огонь, который не гаснет от поражений.

Когда отряд Та-мет вышел из ущелья, на восточных склонах послышался топот. Несиамон наконец вывел свою половину войска к берегу. Полдня пути по каменистым холмам, и карты врали. Внизу море сливалось с небом мутной пеленой; лодок уже не было.

Он осадил коня и сразу увидел носилки. Фараона несли в кольце щитов. Чужак с мечом стоял совсем рядом с пленником, и остриё смотрело вниз. Несиамон вскинул руку и воины за спиной натянули поводья, замерли, готовые ринуться вперёд. И тогда старик увидел, как плотно сомкнулись щиты вокруг Сети. Любая стрела, любой бросок достался бы сначала правителю.

Старый воин знал: шерданы не берут пленных без причины. Пока Сети жив, его смерть невыгодна врагу. Но первый же удар из засады превратит фараона в покойника. Оставалось только одно: вернуться в Мемфис и готовить выкуп. Или новую войну.

Рука медленно опустилась. Он сидел на коне не двигаясь, только пальцы сами собой сжали повод так, что кожа захрустела. Пыль на лице пошла трещинами, когда он стиснул зубы.

Несиамон проследил, как шерданы уходят к морю, замечая каждую складку местности, каждый поворот тропы. Потом, не оборачиваясь, махнул своим назад, в тень скал. Никто не проронил ни слова.

Он отъехал последним. За спиной осталось ущелье, полное крови и пыли. Впереди лежала длинная, пустая, как горизонт над морем дорога в Мемфис.

Уже на краю холмов, когда ветер с востока принёс запах соли и чужих костров, Несиамон коснулся пальцами лба, едва слышно прошептал одними губами и развернул коня. Копыто звякнуло о камень, и звук этот вышел глухим и коротким, как обрубленная клятва.

ГЛАВА 2. В ПЛЕНУ У ВЕЛИКОЙ ЗЕЛЕНИ

Сознание возвращалось медленно, как рассвет над пустыней. Сначала серый сумрак, потом боль, и лишь затем мир обрёл очертания. Бедро горело, будто в него вонзили раскалённое железо. Сети попытался приподняться, опираясь на левую руку, но тело не слушалось. Он рухнул обратно на жёсткую циновку, набитую тростником.

В нос ударил запах можжевельника, смешанный с вином и пресной травой. В лёгкие тянуло прохладным ветром. Он проникал в шатёр через щели в пологе. Где‑то рядом слышалось ровное дыхание, не его.

— Не дёргайся, — раздался голос из полумрака. Женский, спокойный, без тени насмешки. — Копьё было грязным. Я промыла рану вином и прижгла её раскалённой бронзой, потом смазала салом с травами. Если не будешь мешать самому себе, выживешь.

Сети осторожно повернул голову и тут же пожалел об этом: шею прострелило болью, перед глазами поплыли оранжевые круги. Он зажмурился, потом открыл их снова, медленно привыкая к полумраку.

Она сидела у входа в шатёр, скрестив ноги, и держала в руках стрелу. Пальцы её, загрубевшие, с обломанными ногтями, перебирали оперение, проверяя каждое перо на просвет. Свет, пробивавшийся сквозь щель в пологе, падал на её лицо, высвечивая веснушки на скулах и тёмные пряди, выбившиеся из узла на затылке. Она не смотрела на него, но он чувствовал: она знает, что он очнулся.

— Где я? — голос его прозвучал хрипло, горло пересохло, язык прилипал к нёбу.

— На берегу Великого Зелёного, — она отложила стрелу и потянулась к глиняному кувшину, стоявшему у входа.

Она подошла, присела рядом. Колено её почти коснулось его здорового бока. Приподняла ему голову, и он почувствовал, как её пальцы, твёрдые и прохладные, легли ему на затылок.

— Пей. - Вода была тёплой, с горьковатым привкусом кореньев. Но он пил жадно, не чувствуя вкуса, только влагу, которая текла по подбородку и щекотала шею. Она не торопила, держала ровно, и только когда он откинулся обратно на циновку, убрала руку.

— Ты та, что знает ветер, — сказал он, разглядывая её в упор. Глаза уже привыкли к полумраку, и он видел каждую веснушку, каждый мелкий шрам на её скулах. — Та‑мет.

— Меня зовут Айна, — она вернулась на место, снова взялась за стрелу. — А ты Сети, сын Рамзеса, владыка Та‑мери. Теперь ты мой пленник.

— И что ты сделаешь с фараоном? — он попытался усмехнуться, но вместо усмешки получился лишь кривой оскал: губы треснули, и он почувствовал привкус крови. — Убьёшь? Продашь хеттам?

— За фараона дадут выкуп, — она говорила спокойно, будто речь шла о цене рыбы на рынке. — Золота, бронзы, корабельного леса. Мне нужен лес.

— Лес? — Сети нахмурился. От этого движения боль в бедре отозвалась новой волной жара. — Ты жжёшь мои корабли и убиваешь моих людей ради леса?

— Ваши корабли ходят плохо, — она подняла голову. Впервые их взгляды встретились в полную силу. Её глаза, серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг зрачка, смотрели прямо, не отводя взгляда. — Они гниют за год. Мои ходят десять лет. Я беру у вас медь и бронзу, чтобы делать хорошие наконечники, и лес, чтобы строить корабли, которые не развалятся в первую бурю. Я не воюю с Египтом. Я торгую.

— Торгуешь? — голос его окреп, и в нём прорезалась прежняя властность. Он приподнялся на локте, снова рухнул, но успел выдохнуть: — Топишь суда, сжигаешь грузы, убиваешь послов и называешь это торговлей?

— Я предлагала мир, - она не повысила голоса, но в нём появилась твёрдость, как у натянутой тетивы. — Два года назад я отправила к твоему дворцу послов. Их убили, головы насадили на колья у входа в гавань. Твои начальники сказали: «Женщина не торгует с Египтом. Женщина подчиняется или умирает». Я выбрала свой путь.

Сети задумался. В памяти мелькнуло что‑то: доклад начальника гавани о каких‑то варварах, которые осмелились просить аудиенции. Он тогда махнул рукой: пусть разбираются сами. Не до того было: хетты давили на границе, нубийцы волновались на юге. Женщина с моря казалась мелкой докукой.

— Так почему ты пошёл в ущелье? - спросила Айна, снова склоняясь над стрелой, но он видел, что она ждёт. — Твои разведчики знали, что там засада. Ты знал. Но ты повёл войско в ловушку.