Велена Реч – Поцелуи солнца (страница 4)

Сети стиснул зубы. Боль в бедре пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался в виске. Он хотел сказать что‑то гордое, что‑то о чести и долге, но слова застревали в пересохшем горле. Вместо этого он сжал пальцы здоровой руки в кулак и впился ногтями в ладонь, заставляя себя не кричать.

— Ты боялся, — сказала Айна, и в голосе её не было насмешки, только утверждение. Она отложила стрелу, поднялась, подошла к нему и села на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. — Не за себя. За имя фараона. За то, что все решат, будто фараон слаб.

— Ты не понимаешь, — выдохнул он.

— Понимаю, - она откинула прядь волос, упавшую на глаза, и посмотрела на него. В полумраке её лицо казалось выточенным из старой кости - острое, с глубокими тенями под скулами. — Мой отец был старейшиной нашего рода. Когда пришли враги, он не стал ждать, пока мужчины решат, идти ли в бой. Он повёл нас сам. И погиб. Я взяла его меч, потому что те, кто остался, всё ещё ждали, что кто‑то скажет им: «Вперёд».

Тишина в шатре стала плотной, как вода в глубоком месте. Сети слышал, как за тонкой стеной кто‑то точит меч о камень, как кричат чайки над морем, как плещутся волны, накатывая на гальку. Он смотрел на неё и вдруг понял, что впервые за много лет видит перед собой человека, который не ждёт от него ни милости, ни угрозы. Она смотрела на него как на равного.

— И теперь ты ждёшь, что я скажу: «Вперёд»? — в голосе его прорезалась горечь.

— Нет, — она покачала головой, и прядь волос упала на щёку. — Я жду, что ты поймёшь: твоя власть кончилась там, где началась моя. Здесь ты не фараон. Здесь ты раненый человек, который лежит на циновке и дышит воздухом, который я ему даю.

Сети хотел ответить, но слова не шли. Он сжал левую руку в кулак, чувствуя, как ногти врезаются в ладонь. В груди поднималась ярость — тяжёлая, как камень. Но сквозь неё пробивалось что‑то другое, холодное, острое, похожее на уважение. Она не унижала его. Она просто говорила правду.

— Что ты сделаешь со мной? — спросил он наконец.

— Сначала вылечу, — она поднялась. Свет, пробившийся в щель, на миг осветил её высокую, прямую, чуть покачивающуюся фигуру. — Пусть твой сын Рамзес заплатит за тебя столько, сколько я скажу. А потом увидим.

Она взяла кувшин и направилась к выходу, но у полога остановилась, обернулась. Взгляд её скользнул по его лицу, задержался на повязке, пропитанной кровью.

— Ты хорошо сражался, — сказала она, и в голосе её не было лести. — Для того, кто привык отдавать приказы.

Она вышла, и полог упал, отсекая свет. Сети остался один. Он лежал на циновке, глядя в тканый полог, и в голове его всё ещё звучали её слова: «Здесь ты не фараон». Он стиснул зубы, и боль в бедре отозвалась новой волной жара. Ему хотелось кричать от ярости, от бессилия, от того, что эта женщина с веснушками на лице и руками, пахнущими морем, говорила с ним не как с божеством, а как с обычным человеком.

И в то же время в груди шевелилось что‑то, чего он не мог назвать: что‑то похожее на уважение к врагу, который не стал его добивать.

Он закрыл глаза. За стеной кричали чайки, и шум прибоя был ровным, бесконечным, как время. Где‑то там, за морем, ждали его воины, его сын, его трон. Но сейчас, здесь, в этом шатре, пахнущем можжевельником и вином, он был просто человеком, который проиграл. И это было страшнее любой раны.

Пальцы сжали край циновки, но он не издал ни звука.

***

В те же часы в Мемфисе тронный зал дворца Усермаатра встретил Несиамона тишиной. Закатный свет ложился на барельефы красными полосами, и высеченные в камне враги фараона словно истекали кровью. У дальней стены, возле курящихся жаровен, стоял Рамзес - наследник, почти юноша, но уже с отцовской складкой между бровей. Ему только доложили: войско разбито, фараон в плену.

— Как это случилось? — голос Рамзеса дрожал, но не от страха, а от ярости, которую он сдерживал из последних сил.

Несиамон опустился на колени.

— Я не успел, владыка. Ущелье Кровавых Ветров… карты лгали. Мы обходили восточные холмы полдня и вышли к морю, когда лодки шерданов уже отчаливали. Я видел носилки с твоим отцом, но атаковать не решился: их лучники держали пленника под прицелом. Одна стрела и фараон мёртв.

— Ты струсил, старик.

— Я сохранил ему жизнь, — Несиамон поднял взгляд. — Если бы я ударил, мы бы потеряли не только войско, но и владыку. Теперь он жив, и это значит, что мы можем его вернуть.

Рамзес сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ему было семнадцать, он ещё ни разу не вёл войско в бой, но уже знал, что значит отвечать за каждое слово. Он хотел закричать: «Собирайте армию, мы выступаем на рассвете!», но вместо этого спросил:

— Что они потребуют?

— Выкуп, — ответил Несиамон. — Золото, медь. Я не знаю. Та-мет не убивает пленников. Она умна. Она знает, что живой фараон стоит дороже.

— Та-мет… — Рамзес попробовал это имя на вкус. — Женщина. Мой отец в плену у женщины.

— Эта женщина разбила три сотни лучших воинов Египта, - тихо сказал Несиамон. — Не суди о силе по полу, владыка. Твой отец понял это слишком поздно. Ты можешь понять раньше.

Рамзес отвернулся к окну. За пальмами, за каналами, за чёрной землёй Кемет где‑то на севере плескалось море, которое он никогда не видел. Там, в шатре из козьих шкур, лежал его отец — раненый, пленный, униженный. И он, наследник, ничего не мог сделать. Только ждать.

— Готовьте выкуп, — сказал он наконец. — Всё, что попросят. Но если с головы фараона упадёт хоть волос, я сожгу их острова вместе с лесами, которые им так нужны. Клянусь Амоном.

Несиамон поклонился и вышел. В зале снова стало тихо. Рамзес стоял у окна, глядя на север, и в его груди росла решимость — не слепая ярость мальчишки, а холодная, как вода в колодце на рассвете, какой учил его отец.

***

Царица Туя не присутствовала на советах. Она сидела в своих покоях, выходивших окнами в сад с бассейном, и молча перебирала бусины ожерелья. С того дня, как войско ушло на север, она почти не говорила, лишь беззвучно молилась. Служанки приносили еду, но та оставалась нетронутой. Когда Рамзес наконец вошёл к ней, она обернулась, и в её глазах он увидел тот же холодный страх, который носил в себе сам.

— Есть вести? - спросила она тихо.

— Прибыл Несиамон. Войско разбито, но отец жив. Его пленила женщина-капитан, которую называют Та-мет. Она требует выкуп.

Туя медленно опустила ожерелье на колени. Несколько мгновений она смотрела перед собой, и лицо её оставалось неподвижным.

— Значит, Сети вернут, — произнесла она наконец. — Твой отец всегда возвращался. Но плен меняет людей.

— Что ты хочешь сказать, мать?

— Ничего дурного. — Она подняла на сына глаза, и в них уже не было страха. — Когда мы были молоды, твой отец видел мир прямым, как коридор храма. Сейчас его провели окольными путями, и он увидел то, чего не показывают с трона. Не бойся, что он вернётся слабым. Бойся, что он вернётся другим, и тебе придётся заново учиться его понимать.

Рамзес хотел возразить, но смолчал. Слова матери легли ему на плечи тяжёлым плащом. Он молча поцеловал ей руку и вышел. Туя осталась у окна, и её взгляд устремился на север. Туда же, куда смотрел её сын и куда смотрели сейчас все, кому дорог был фараон.

***

Первая неделя в лагере шерданов прошла для Сети в полубреду. Жар то отступал, то возвращался, и рана на бедре напоминала о себе при каждом движении. Он почти не выходил из шатра: его выводили только к воде, под присмотром молчаливого шердана с обрубленным ухом. Дважды в день Айна меняла повязки, прикладывала к ране толчёные травы, от которых боль становилась глуше. Она делала это молча, быстро, и её пальцы, огрубевшие от канатов, касались его кожи с неожиданной бережностью.

Лагерь жил своей жизнью: у костров чинили сети, у причала смолили лодки, на песке резали рыбу. Дети бегали между костров, женщины перебирали водоросли. Иногда, лёжа в шатре, Сети смотрел сквозь щель в пологе на этот муравейник и чувствовал странную отстранённость, как будто всё происходило не с ним.

На третий день, когда боль немного отпустила, он впервые заговорил с охранником. Тур, шердан с обрубленным ухом не говорил по‑египетски, но понимал несколько слов. Сети показал на воду, потом на лодки, и Тур, поразмыслив, ответил жестами: «Скоро вернёмся в море». И улыбнулся, показав щербатые зубы. Сети вдруг понял, что этот человек не видит в нём врага. Просто пленник, которого нужно стеречь. Без ненависти, без злобы.

На четвёртый день он услышал за стенкой шатра египетскую речь. Голоса были слабыми, но знакомыми. Так перекликались воины в казармах. Сети приподнялся на локте, позвал Айну.

— Там мои люди, так?

Айна, не оборачиваясь, ответила:

— Их держат в соседнем шатре, пока раны не заживут.

— Позволь мне поговорить с ними.

— Хорошо. Тур, приведи одного.

Через несколько минут в шатёр вошёл молодой лучник с перевязанной головой. Увидев фараона, он упал на колени, коснулся лбом циновки.

— Встань, — сказал Сети хрипло. — Как тебя зовут?

— Пасер, владыка. Я был в арьергарде… камни упали, я потерял сознание. Очнулся уже здесь. Говорили, что фараон жив, но мы не верили.

— Верьте, - Сети усмехнулся. — Я жив.

Пасер смотрел на него с обожанием и ужасом. Фараон, живой бог, лежал на циновке в шатре из козьих шкур, с кровавой повязкой на бедре, и говорил с ним, простым воином, почти как с равным.