Вазим Хан – Шифр Данте (страница 55)
Только Нив Форрестер, несколько коллег ученого из Азиатского общества, которые, громко шаркая, усаживались на передних скамьях, и Эрин Локхарт, севшая через два ряда от них с каменным выражением лица.
У самого выхода расположились трое журналистов – их пустили после долгих споров и только при условии, что они не будут мешать церемонии. Новость о смерти Хили уже стала распространяться, хотя еще не попала в газеты. Скоро ситуация должна была измениться.
Персис ожидала, что после этого на нее накинутся со всех сторон, особенно если детали исчезновения Хили тоже станут достоянием общественности.
Это было неизбежно. Сохранить тайну в Бомбее так же сложно, как удержать тень.
Персис села на деревянную скамью позади Локхарт. Американка повернулась, взглянула на нее и едва заметно кивнула в знак приветствия. Священник в это время как раз начал траурную речь.
Стиль у Альвареса был неестественно-театральный, и созданный им образ Хили получился одновременно привлекательным и напыщенным: интеллектуал, талантливый молодой ученый, испытавший тяготы войны и покинувший этот мир слишком рано.
Джон Хили – герой греческой трагедии.
Затем к кафедре подошла Нив Форрестер: она тоже хотела сказать несколько слов.
Персис склонилась к Локхарт и прошептала ей в ухо:
– Разве не вы должны быть на ее месте?
– Я не произношу хвалебных речей, – резко ответила американка, не оборачиваясь. – О тех, кто умер, говорят все, кроме правды.
Внезапный шум заставил их обернуться. В церковь ввалился Арчи Блэкфинч. Заметив Персис, он неопределенно махнул рукой и сел на скамью в заднем ряду.
Форрестер окинула взглядом немногочисленное собрание. По выражению ее лица невозможно было понять, о чем она думает.
– Каковы бы ни были мотивы последних поступков Джона, факт остается фактом: мы лишились невероятно талантливого человека. Я не была с ним близко знакома, как и никто из нас. Он был предан науке, высоко ценил историю и возможность использовать прошлое, чтобы пролить свет на настоящее. За недолгий срок, отведенный ему на земле, он сделал больше, чем многим удается совершить за долгую жизнь. Это был сложный, глубокий человек. Но его душу терзала какая-то тень, и мне кажется, что он так и не смог от нее освободиться.
Персис с удивлением обнаружила, что слова Форрестер ее тронули.
Через час она наблюдала за тем, как гроб Хили засыпают землей.
Потом сверху положили резную бетонную плиту. Надгробным памятником служил простой каменный крест.
Собравшиеся у могилы начали переступать с ноги на ногу и поглядывать на часы. На одном из деревьев каркнула ворона, и стая ее сородичей снялась с места, наполнив тишину хриплым гомоном. И, словно по сигналу, все стали расходиться, торопливо устремившись к воротам кладбища.
Нив Форрестер задержалась.
– Рада, что вы пришли, инспектор, – сказала она. – Что нового?
Персис быстро ввела англичанку в курс дела.
Она достала записную книжку и показала последнюю загадку Хили.
Форрестер пристально вгляделась в страницу, будто рассчитывая силой взгляда заставить слова открыть свое истинное значение.
– Нет, – вздохнула она наконец. – Это ни о чем мне не говорит. – Она неожиданно дружески похлопала Персис по руке. – Вы молодец. Я уверена, что вы с этим справитесь.
Она развернулась и быстро ушла. Персис отошла от могилы и увидела Эрин Локхарт: та стояла неподалеку в компании Арчи Блэкфинча, обнимавшего ее за плечи.
В груди у Персис что-то кольнуло. Локхарт тихо плакала. Персис неприятно удивило это проявление эмоций. Она не ожидала такой сентиментальности от подчеркнуто прагматичной американки.
Она молча ждала.
Лучи солнца золотили соседние надгробные плиты, воздух дрожал от жары.
Наконец Локхарт достала из кармана платок и вытерла слезы:
– Простите. Я никогда не плачу на похоронах. Просто… черт, такая потеря! – Она взяла себя в руки и повернулась к Персис: – Арчи сказал, вы еще на шаг ближе к тому, чтобы найти манускрипт.
Персис ошеломленно моргнула. К Локхарт уже вернулась ее обычная деловитость.
Персис взглянула на Блэкфинча: он убрал руку с плеч американки и стоял рядом с видом заблудившейся овцы. Персис ощутила волну тепла: она вспомнила вкус его губ, его руки на…
– Инспектор? – Локхарт смотрела прямо на нее и ждала ответа.
Персис кашлянула, чтобы скрыть смущение, и рассказала о последних находках. Это было рискованно, но Персис готова была рискнуть: никто в Бомбее не понимал, что творилось в мыслях у Хили, лучше, чем Локхарт – по крайней мере, в той части, которую он готов был открыть.
Но американке его последняя загадка тоже ни о чем не говорила. Однако, казалось, она пришла в ярость от мысли о том, что по городу в поисках манускрипта шныряют нацисты.
– Три года назад Смитсоновский институт отправил меня в Польшу: я должна была осмотреть концлагеря и подготовить выставку. Освенцим, Собибор, Треблинка. У меня крепкие нервы, но даже мне стало плохо, когда я ходила по этим местам и представляла, что нацисты делали там с миллионами мирных жителей, с женщинами, детьми… – Она стиснула зубы. – Наверное, тогда я впервые по-настоящему поняла, что такое аморальность. Нас учат верить, что человечество выше этого. Что мы созданы по образу Бога. Что ж, если Бог выглядит так, я совсем не хочу с ним встречаться.
– Хили о них что-нибудь рассказывал? О нацистах.
– Нет. Я уже говорила, он никогда не обсуждал военное время. Насколько я знаю, он их ненавидел. Что бы они с ним ни сделали, это оставило след.
– Как вы думаете, зачем его могли перевести из тюрьмы в Винчильяте в другое место, но подделать записи так, чтобы казалось, что он по-прежнему там?
Локхарт покачала головой, раскидав по плечам золотые локоны:
– Это странно. Видимо, они не хотели, чтобы кто-то узнал, что его увезли. Вероятно, если собираешься пытать относительно известного человека, такого, как Джон, приходится заботиться о мерах предосторожности. Информационная война не менее важна, чем реальные сражения.
Но Персис не удовлетворило такое объяснение.
Локхарт взглянула на часы.
– Мне пора, – сказала она.
Она обрела привычное бодрое расположение духа. Внезапное проявление эмоций было всего лишь временным отклонением от нормы.
– Инспектор, я понимаю, что прошу о многом, но вы не могли бы держать меня в курсе дела?
Персис сухо улыбнулась:
– Вы все еще рассчитываете заполучить манускрипт для Смитсоновского института?
– Жизнь продолжается, – ответила Локхарт, ничуть не смутившись. – У меня есть работа. – Она повернулась к Блэкфинчу: – Может быть, мы могли бы когда-нибудь пообедать? Я бы с радостью узнала о вашей работе побольше.
Она достала визитку. Блэкфинч тупо посмотрел на кусочек картона, взял его с таким видом, будто берет гранату, и, виновато взглянув на Персис, сунул в карман пиджака.
Локхарт быстро двинулась прочь.
– Интересно, почему отец Хили не захотел, чтобы тело его сына вернули в Англию? – чересчур громко поинтересовался Блэкфинч, будто затем, чтобы не дать Персис прокомментировать приглашение на обед.
Как будто
– Я думаю, он уже давно с ним простился. Кем бы Хили ни стал, это был не тот человек, который когда-то ушел на войну.
Она взглянула на могилу Хили. На надгробной плите была выгравирована краткая эпитафия:
Персис почувствовала комок в горле. Как бы странно это ни звучало, ей вдруг показалось, что жизнь Джона Хили наложилась на ее собственную, что его эмоции, его мысли, мучительная тайна его последних дней – все это теперь жило в ней.
Вслед за этим чувством пришла тихая скорбь, и все ее мысли на время замерли.
– Персис, ты в порядке?
Блэкфинч озабоченно смотрел на нее сверху вниз.
Персис состроила гримасу. Ей было неловко, что он увидел, как она поддалась… чему? Видению? Мимолетному сочувствию к человеку, которого она даже не знала?
– Мне пора.
– Персис… – Блэкфинч замялся. – Не хочешь поговорить о том, что было прошлой ночью?