Вазим Хан – Шифр Данте (страница 56)
Персис отважилась бросить на него взгляд и увидела, как быстро краснеют его щеки.
– Не о чем говорить.
– Я не согласен. Что-то произошло. Глупо отрицать, что…
– Мне пора, – прервала его Персис.
Она отвернулась и пошла к выходу. Ноги будто налились свинцом. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, что случилось в машине: близость его лица, его дыхание на ее губах, движения его рук. Он поравнялся с ней парой широких шагов и пошел рядом.
– Это из-за
– Нет.
– Он хочет тебя вернуть, да?
– Нет.
– Ты все еще его любишь?
– Нет.
Она вылетела в ворота, забралась в джип и захлопнула за собой дверь.
Блэкфинч смотрел на нее через стекло, как мальчик без денег на витрину кондитерской.
В груди болезненно сжалось сердце. Откуда это чувство? Будто она забралась на ветку, которая вот-вот должна обломиться… Нет!
Она поклялась, что никогда больше не позволит ни одному мужчине управлять ее эмоциями.
Если за это придется платить одиночеством, пусть так и будет.
Она завела машину, включила передачу и под рев мотора выехала на дорогу.
40
Когда Персис вернулась к Франко Бельцони, было уже почти четыре. Солнце понемногу клонилось к закату, но по-прежнему стояла удушающая жара. Чувствуя спиной прилипшую ткань рубашки, Персис проехала через ворота, припарковала машину и прошла по хрустящему гравию к входной двери.
Ее впустил другой слуга, невысокий, тихий на вид мужчина в белой ливрее. Он провел ее через весь дом в расположенный позади здания сад. Там, потягивая лимонад, Франко Бельцони беседовал с еще одним мужчиной, ниже его ростом, с мощными плечами, коротко стриженными седыми волосами и тяжелым взглядом. Он был похож на терьера в человеческом обличье.
Костюм на нем сидел, как вечернее платье на носороге.
Когда Персис подошла ближе, Бельцони кивнул:
– Инспектор, позвольте вам представить, сеньор Энрико Мариконти.
Мариконти сделал странный полупоклон, щелкнул каблуками и протянул Персис руку. Она взглянула на нее и быстро пожала.
Кончики пальцев у итальянца были влажные.
Бельцони провел их к поставленным в саду столу и стульям из тростника. Они заказали напитки у слуги, который кружил рядом, как нервная летучая мышь.
– Как много Франко вам уже рассказал? – спросил Мариконти на превосходном английском, когда с любезностями было покончено.
– Значительно меньше того, что мне нужно знать.
На скулах у Мариконти заходили желваки. Взгляд маленьких глаз был острым и твердым.
– Хорошо. Вы должны понимать – то, что я вам расскажу, должно храниться в строжайшем секрете, пока я не решу, что в этом больше нет необходимости. Вы согласны?
– Нет, – ответила Персис. – Вы должны рассказать мне правду. Без дополнительных условий. Я буду использовать эту информацию так, как решу
Мариконти удивленно открыл рот. На его грубом лице читалось неподдельное изумление. Вероятно, он не привык слышать «нет», не говоря уже о том, чтобы слышать это от женщины. В уголках его губ мелькнуло что-то похожее на полуулыбку.
Какое-то время они сидели в молчании, наконец итальянец кивнул:
– Хорошо. Но я могу попросить вас действовать осмотрительно?
– Да. Вы можете меня попросить.
Он взял стакан с охлажденной водой, сделал глоток и поставил на место:
– Джон Хили – совсем не герой. Да, он отправился воевать с нацистами, но в Винчильяте ему быстро стало ясно, что значит быть настоящим солдатом. Он был ученым, и он был слаб. Как только нацисты узнали, кто он, они пришли и потребовали, чтобы он с ними сотрудничал. Либо он им поможет, либо его ждут пытки. Или, может быть, даже смерть.
– Чем он мог помочь нацистам? Он был ученым, а не шпионом или политиком.
Мариконти снисходительно улыбнулся:
– Возможно, вы не знаете, но Гитлер, как и многие высокопоставленные нацистские офицеры, был одержим искусством. Они присваивали себе бесценные сокровища по всей Европе – картины, статуи, украшения. Как они, по-вашему, понимали, что стоит красть, а что нет?
Персис молча ждала объяснения.
– Гиммлер, в частности, был одержим оккультизмом. Поэтому его страстью стали древние манускрипты. Но очень мало кто мог по-настоящему понять эту страсть и ценность накопленных им сокровищ. Во время чисток СС убили большую часть интеллигенции, а те, кого они не убили, были вынуждены бежать за границу. – Он постучал по стакану толстым указательным пальцем. – И здесь в истории появляется Хили.
– Вы хотите сказать, что Хили работал на нацистов? – недоверчиво спросила Персис.
– Да. Если говорить точнее, он был коллаборационистом.
Тяжелое слово повисло в воздухе, как пушечное ядро.
– Наверное, у него не было выбора.
Мариконти предостерегающе поднял палец:
– Он был солдатом. У солдата, попавшего в плен, есть только один выбор: страдать или умереть. Солдат, который решает помочь врагу, это коллаборационист. Предатель.
Персис поерзала на стуле, осмысляя услышанное. Хили – прославленный ученый, герой войны! – был предателем.
– Почему об этом никто не знает? В смысле, если это правда, почему нигде об этом не говорят?
Взгляд итальянца стал еще жестче.
– Эти факты всплыли на поверхность совсем не сразу. Дело в том, что Хили был очень умен. Он заключил с немцами сделку, чтобы предусмотреть все непредвиденные обстоятельства. Он не хотел губить свою репутацию на случай, если нацисты проиграют войну, а ему удастся вернуться в Англию. Не хотел, чтобы его считали предателем. Поэтому попросил своих новых хозяев подделать записи в Винчильяте, чтобы любой, интересующийся его прошлым, решил, что он все время был в лагере. Едва ли кто-нибудь стал бы копать глубже – никто и не стал. И вот в какой-то момент он выбрался из Италии. Мы не знаем, бежал ли он сам или его отпустили, хотя последнее маловероятно. Важно, что, когда он вернулся в Англию, его назвали героем и дали медаль. – В голосе Мариконти отчетливо слышалось презрение. – Когда правда открылась, об этом знала только союзная разведка, и они решили сохранить все в тайне. Я могу их понять. В конце концов, британскому правительству не хотелось, чтобы все узнали, что оно вручило медаль пособнику нацистов. Как у вас говорится… не буди лихо, пока оно тихо? Для них Хили был тем самым лихом. Мы сейчас с вами говорим об этом потому, что полгода назад правду случайно узнала СИФАР, организация, на которую я работаю. Мое начальство решило, что эту информацию можно использовать. Итальянское правительство ясно дало понять, что хочет вернуть как можно больше итальянских сокровищ, украденных нацистами. Хили помог вывезти из моей страны множество редких книг и манускриптов – из монастырей, музеев, университетских библиотек, частных коллекций. От этих стервятников ничего нельзя было спрятать.
Персис попыталась представить Хили вместе с нацистами. Несомненно, он согласился сотрудничать, только чтобы сохранить себе жизнь, чтобы избежать пыток или чего похуже.
Но может ли это оправдать его выбор?
Как бы она сама поступила на его месте? Легко рубить сплеча, сидя под освещенными солнцем деревьями в саду, но моральная оценка поступка зависит от обстоятельств. Достаточно вспомнить смерть ее собственной матери. Кто был в ней виноват? Британцы? Ее отец? Или сама ее мать, которая настояла на том, чтобы поехать на тот митинг?
Однако факты нельзя было игнорировать.
На свете существует несомненное зло, черта, которую нельзя переходить. Во всяком случае, нельзя тем, кто хочет в целости и сохранности вернуться на светлую сторону. Джон Хили принял решение сотрудничать с таким злом, какого еще не было на земле, и почти никто об этом не знал.
Персис сделала большой глоток чая со льдом, чтобы дать себе время подумать. Потом она обратилась к Бельцони:
– Поэтому сюда приехали вы?
Он кивнул:
– Я должен был убедить Хили добровольно с нами сотрудничать.
– Он мог отказаться?
– Вы сами все понимаете, – пожал плечами итальянец.
– Вы могли его выдать, – ровным голосом произнесла Персис. – Вы думаете, поэтому он так поступил?
Бельцони нахмурился: