Василий Ворон – Промысел божий-2. Город священного камня (страница 8)
Мамина картина
Люциферовна стояла в туалете перед пустой ванной. Ну да, этот тип, достав её, спустил воду. Аккуратист…
Странно, но она не чувствовала раздражения от того, что её плану не дали осуществиться. Душу грызла острыми зубами тоска по Серёжке: теперь ведь предстояло жить без него. Тоска рванула сильнее, защемило сердце, стало душно, и Люциферовна поспешно вышла на балкон.
Во дворе было мокро – шёл вялый дождик, барабанили капли по подоконнику. Ни единого огонька в доме напротив: все спят, никому нет дела до того, что умер человек, и что кто-то навсегда остался в этом мире один. И даже уйти вслед за первым этому человеку не дали, сволочи…
Она заглянула в окно соседей снизу, там было темно. Этот хмырь улёгся что ли, уже? Сделал свое дурацкое дело и спокойно спит… Гад.
Ей спать совсем не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Впрочем, она решила покурить. Вернулась в комнату, подхватила пачку сигарет, зажигалку, хотела выйти на балкон, но передумала. Взгляд упал на ноутбук. До утра время, пожалуй, можно как-то скоротать: она вспомнила про заказ, над которым работала до постигшей её беды. Если она его всё-таки одолеет и доведёт до конца, клиент так и не узнает причину заминки в работе…
Люциферовна закурила и включила ноутбук. Закружилась голова, будто она курила свою первую сигарету в жизни. Удивившись, Люциферовна сунула сигарету в пепельницу и занялась заказом.
Когда начало светать, она сходила на кухню, заварила чаю и вернулась к работе. Время бежало быстро, голова была занята делом – это было хоть какое-то облегчение, островок среди моря ужаса, разлившегося так неожиданно вокруг неё.
Когда на улице появились звуки нового дня – лай собак, которых выгуливали хозяева, торопливые шаги людей, спешивших на работу, звуки автомобильных моторов – она ещё раз наведалась на кухню за очередной чашкой чая, но тут зазвенел мобильный. Люциферовна вернулась в комнату. Звонила мама.
– Мама? – сказала Люциферовна в трубку и услышала мамин голос:
– Как ты, Маша?
– Ничего, мама. Не волнуйся. Что папа?
– Ушёл на работу. А я что-то захворала…
– Что случилось?
– Слабость, голова кружится, ноги совсем не носят. Ума не приложу, где это меня так…
– Я сейчас приду! Ничего не делай, поняла?
И Люциферовна принялась собираться. Уже выходя из квартиры, она вдруг подумала, что ведь мама могла и не дозвониться до неё. Ни сегодня утром, и никогда вообще. До спазма в животе ей вдруг стало жаль маму, и она побежала по лестнице вниз, твердя себе под нос:
– Ничего, мама, я уже бегу. Подожди. Я скоро…
Идти было минут 25, по проспекту Науки до садика. Дождь начал усиливаться, пришлось раскрыть зонт. Она вдыхала сырой воздух и старалась ни о чём не думать. Так было немного легче. Совсем ни о чём не думать, впрочем, не получалось. Полезли воспоминания, острыми лезвиями начали полосовать сердце, и тогда она стала думать о работе, которую пришлось отложить. Что нужно сделать в первую очередь, что уточнить у клиента – да, именно уточнить, там есть один непонятный момент, недостаточное разрешение картинки, придётся либо искать замену, либо…
Она перехватила зонт левой рукой и тут же уперлась взглядом в повязку на запястье. Она совсем про неё забыла! Не слишком ли подозрительно это выглядит? Что сказать маме? Люциферовна обозвала себя овцой за то, что не надела что-нибудь с длинным рукавом и ускорила шаги. Что-нибудь придумаю, решила она.
Вот и угловой кооперативный дом. Люциферовна вошла в парадное, но прежде, чем идти дальше, порылась в своем рюкзачке. Отыскала бандану, намотала на запястье поверх бинтовой повязки и уже потом поднялась на третий этаж по лестнице. Отперла дверь родительской квартиры своим ключом. Залаял глупый Черныш, она потрепала его по лобастой башке, бросила зонт на коврик в прихожей, порылась внизу, отыскивая тапки.
– Мама, я пришла! – негромко крикнула Люциферовна, проходя по коридору.
Мама лежала на постели и слабо улыбалась дочери.
– Маша, мне так неловко таскать тебя по пустякам…
– Ты что, мама? – нарочито бодро ответила Люциферовна. – Это пустяки? – она указала на неё рукой. – Не упомню, когда я последний раз видела тебя в постели.
Она наклонилась, поцеловала маму в щёку.
– Горячая! Да ты простыла! – сказала Люциферовна. Мама увидела красную бандану:
– Что это у тебя?
– Так сейчас модно, – отмахнулась Люциферовна и умчалась в ванную мыть руки.
– Ничего я не простыла, – сказала мама из комнаты. – И горло не болит, и вообще… Может, не сто́ит врача вызывать?
– Очень даже стоит, – ответила Люциферовна, вытерла руки полотенцем и вернулась в комнату. Мама указала рукой в сторону и сказала:
– Черныш-то что удумал.
Люцифовна посмотрела: на столе лежала её картина, где был изображён дачный домик. Впрочем, теперь это уже были жалкие останки: холст разодран, края обглоданы…
– Шнурок развязался, она и упала. А наш дуралей тут как тут, – объясняла мама. В комнату сунулся Черныш, но догадался, что речь идёт о его проступке и мягко отступил назад, скрывшись в коридоре.
Картина была писана Люциферовной года четыре назад, когда дача ещё была пригодна и для проживания, и для запечатления. После урагана двухлетней давности, когда на крышу упала старая липа, всё стало не так хорошо, как прежде. Липу кое-как распилили и оттащили, крышу прикрыли чем-то, чтобы не протекала, но на бо́льшее никто пока не сподобился: папе было недосуг, да и дачей он не особо интересовался, Лёша, муж Анны, не стремился впрячься в это вечное наказание, именуемое «дачей». Так дом и стоял заброшенный, что сильно волновала лишь маму. Она мечтала, что всё устроится, дом будет отремонтирован и она будет нянчить там внуков, когда уйдет на пенсию. Время шло, мама уже была на пенсии, внуки росли вдали от дачи, имея больше представлений о заграничных курортах с программой «всё включено» нежели о старом наделе в шесть соток в ленинградской области, о котором напоминала картина на стене. Люциферовна сотворила её, будучи на выходных на даче, и имея при себе, кроме свободного времени, этюдник и купленный заранее уже готовый холст на подрамнике.
Картина, надо сказать, получилась неплохая. Особенно удалась ажурная тень от той самой злосчастной липы на крыше, вышло очень натурально, что привносило в достаточно скромный этюд особую изюмину. Люциферовна хмуро разглядывала исковерканный холст, а мама добавила:
– Мне кажется, Маша, я и слегла из-за этого. Очень уж картину жалко. Смотрела на неё, бывало, и сердце радовалось, и всё думала, как соберёмся мы с отцом, да возьмёмся за дело, да…
Мама горестно фантазировала, а Люциферовна отложила картину, набрала по мобильному поликлинику, и вызвала участкового врача. Потом пошла на кухню и принялась готовить обед на три дня вперед, как это было заведено у мамы. Обнаружилось, что необходимо сходить за продуктами: кое-чего не хватало. Люциферовна сходила через дорогу в здоровенный лабаз, вернулась и приступила к делу. Когда суп был готов, пришла тётушка-доктор из поликлиники. Была она стара́, но всё ещё крепка́, действовала без суеты, но бойко да умело. Диагноз был таков: лёгкая простуда на фоне нервного переутомления. Тётушка выписала рецепт и на словах рекомендовала следующее: сегодня полежать, и, если завтра температура снизится до нормальных показателей, немедленно идти на прогулку. Тут у вас садик, зелень, очень располагает к прогулкам. Дождь? Не говорите ерунды: плохой погоды не бывает, бывает неправильная одежда.
С тем участковый врач и ушла. Люциферовна успокоилась: как она и предполагала, мама захандрила из-за неё, вернее… Ладно, не сто́ит об этом. Надо подумать, что сварганить на второе. А впрочем:
– Мама, чего ты порекомендуешь приготовить тебе и папе на второе?
– Я сама, Маша, – ласково приобняла дочь мама – она уже встала с постели и начала прибирать в комнате.
– Не говори глупости и немедленно ляг, – велела Люциферовна, но мама не послушалась и сказала:
– Ты бы лучше такую же картину нарисовала, вот это было бы просто замечательно.
Кончилось тем, что Люциферовна вдвоем с мамой навертела котлет для папы – мама мясо не ела, предпочитая растительную пищу и рыбу. Пока стряпали, болтали обо всяких пустяках: мама старательно выбирала темы, далёкие от недавней беды. После Люциферовна, отказавшись пообедать вместе с мамой, собралась уходить. Мама прошла вместе с ней в прихожую, провожая. Люциферовна сложила высохший зонт, обулась, аккуратно поправила сползшую с запястья бандану и повернулась к маме. Мама смотрела на неё печально и с любовью, подошла ближе, взяла ладонями за скулы, притянула к себе.
– Как ты, Манюня? – спросила, как когда-то спрашивала её же, маленькую, вглядываясь влажными глазами. Люциферовна поняла, что сейчас расплачется и, уже не сдерживаясь, обхватила маму за шею и заревела, сотрясаясь всем телом – впервые за всё время, прошедшее после гибели Серёжки.
Так они простояли несколько бесконечных минут: Люциферовна рыдала, мама крепко держала её за плечи, и гладила, гладила, гладила – по вздрагивающей спине, по волосам – и ни слова не говорила.
Потом мама отвела Люциферовну в ванную, и та умылась и вытерла полотенцем красное лицо. Снова вернулись в прихожую.
– Пришлю к тебе на ночь Аню, – предложила мама, но Люциферовна замотала головой: